Миновав стеклянную будку на входе, где охранник внимательно проверил документы Розы, офицеры сопроводили девушку дальше, под своды грандиозного атриума, а потом, открыв потайную панель, ввели в выкрашенный казенной зеленой краской коридор, тускло освещенный засиженными мухами лампочками. Даже поздним вечером в здании кипела жизнь, видимо, время суток не имело здесь никакого значения. За матовыми стеклами многочисленных дверей слышались женские голоса, звонки телефонов и стрекот пишущих машинок. Над всем витал унылый бюрократический дух. По коридору сновали переговаривающиеся друг с другом лени с папками и заложенными за уши карандашами. Вдоль стен висели невзрачные дешевые репродукции городских пейзажей: Берлин, Кельн, Париж, Вена, Прага… Единственный вид Лондона выглядел так, словно на него пролили тарелку супа. В затхлом воздухе висела музейная пыль, как если бы динозавры и киты все еще незримо присутствовали, плавая в атмосфере в виде мельчайших призрачных частиц.
Один офицер отделился от них, а второй повел ее дальше, вниз по лестнице, потом еще по одной, глубже и глубже под землю, пока они не спустились в коридор со стальными дверями по обеим сторонам, за которыми, должно быть, когда-то помещались создания неземной красоты — африканские бабочки или колибри бассейна Амазонки, — а теперь томились перепуганные человеческие существа.
Мимо прошел бледный заключенный, зажатый между двумя охранниками. Роза поймала на себе его безнадежный взгляд и почувствовала, как покрывается холодной испариной ужаса.
Охранник, не говоря ни слова, выбрал ключ из болтающейся на поясе связки, открыл дверь и втолкнул ее внутрь. Раздался звук поворачивающегося в замке ключа.
Камера была размером десять на шесть футов, с привинченной к стене деревянной койкой и прямоугольником матового стекла высоко под потолком. Внутреннюю сторону стальной двери пересекали три толстых металлических штыря-запора, а в углу на полу камеры отпечатался бурый след чьей-то подошвы. Приглядевшись, Роза поняла, что обувь наступившего была испачкана в крови. Она не знала, сколько ей придется ждать, но догадывалась, чем закончится это ожидание.
Роза слыхала о допросах. Однажды ее бывший ухажер Лоуренс Прескотт рассказал ей по секрету, что как-то раз ему довелось побывать на конференции высших чинов УБС, проходившей в особняке к северу от Лондона, похожем на загородный отель: серебряные чайные подносы, мягкая мебель — и, если бы не обилие людей в эсэсовской форме, столпившихся у бара, мероприятие можно было бы принять за ежегодный съезд бухгалтеров. В центре обсуждения были усовершенствованные методики допроса, и, к удивлению Лоуренса, его пригласили, чтобы он рассказал о журналистских приемах ведения интервью.
«Сказали, что с самым трудным они и сами справляются, но им интересны тонкости. Например, как журналист заставляет человека раскрыться, вопреки его желанию. Думали, раз я беседую с артистами, то смогу подсказать, как выудить признание из какого-нибудь бедолаги, который устоял перед их кастетами. Не знаю уж, сообщил ли я что-то для них новое, зато почерпнул кое-что полезное для себя».
«И что же?»
«Они утверждают, нет особой нужды в показаниях доносчиков. Заключенные сами себя выдают. Как у врачей: надо лишь внимательно выслушать пациента, чтобы поставить диагноз».
На сей раз присущее Лоуренсу легкомыслие оставило его, и она увидела, насколько глубоко его потрясло общение с УБС.
«Дело в том, Роза, что у них на допросе невозможно выкрутиться. Они не просто потребуют от тебя назвать черное белым, но и объяснить, почему черное — это белое. Они безжалостны. И времени у них хоть отбавляй. Они проникнут во все твои тайны».
В коридоре раздались тяжелые шаги, и удушающий страх стиснул Розе горло, не давая дышать, заставив судорожно глотать воздух. Однако сапоги протопали мимо двери, не останавливаясь, а потом затихли вдалеке, и ее сердце забилось ровнее.
Обхватив прижатые к груди колени руками, она попыталась приглушить эмоции и заставить себя думать рационально. В первую очередь о Мартине. Ее беспокоил один вопрос. На приеме Мартин, жалуясь на перегруженность работой, сказал: «Ситуация с надписями на стенах все хуже». Однако ранее комиссар приказал ей держать это в тайне, и Роза не нарушала приказа. Почему же Мартин решил, что она о них знает?
Миновала ночь. Утренняя заря заявила о себе островком света, медленно ползущим по каменному полу. Внезапно дверь отворилась, и Розу пронизал холодный ужас, но невидимая рука лишь впихнула в камеру поднос с водой и куском хлеба.