- Нет ничего важнее горячего борща на обед… Сотню не жалей! Барон умрет ночью. Ты - будешь следующим. Роксана выйдет замуж за Германа. Старуха - добрая… От борща и от пути не зарекайся… Часы мои - это подарок…
Сеня открыл глаза. Сверху было только звездное небо. Да белел впереди давно потухший экран. Вокруг никого не было. Сеня вскочил. Схватил сумку. Подергал дверь. Она была заперта.
Сел под дверью. Узкая полоска света сочилась снизу. Сеня положил на пол атлас и записал свой сон, ловя скудный свет.
Поплелся на сцену. Там стоял огромный лакированный рояль. Рядом свисал пышный занавес.
Сеня поднял и уложил занавес на рояль. Чихнул от поднявшейся пыли. Гигантская вертикальная складка создавала видимость огромного полога или даже паруса над роялем.
Сеня взобрался на рояль, уложил под голову сумку и накрылся занавесом. Уснул.
Как мираж встала над спящим Сеней старинная церковь. Таяли в воздухе ее узкие окна и икона над входом… Золотые купола убегали к самому потолку, теряясь в складках занавеса…
Занавес наполнился ветром, превратился в парус, а рояль - в быструю лодку… Сеня плыл… Он спал.
Скорый поезд. Визжат тормоза. Проводник - молодой парень - тащит Сеню к выходу за руку. В другой руке держит его сумку.
- Извини, дальше везти тебя не могу. Контроль.
- Я же отдал вам все деньги!
- Билета-то нету! А Ростов уже рядом. Давай, давай…
Сеня не мог сопротивляться взрослому человеку. Проводник ссадил его, повесил на него сумку.
Какой-то мелкий полустанок. Деревня, глушь. Дело к вечеру. Солнце клонится к горизонту. Сеня с тоской огляделся. Он побежал вдоль вагонов, надеясь уговорить еще кого-нибудь, а может - проникнуть в поезд тайком. Но ничего у него не вышло. Проводники, глядя на него сверху вниз, все поголовно отказывали ему.
Поезд тронулся. Сеня в отчаянии провожал глазами удалявшиеся вагоны.
Вдруг кто-то положил руку на его плечо. Сеня вздрогнул и обернулся. Цыганка. Молодая. Черная. В малиновом теплом платке, собирающем длинные черные волосы, повязанном как-то особенно. И одежда на ней обычная, вроде. Такую - самую дешевую - можно на любом рынке купить. Но она подобрана так странно, что ясно - перед тобой цыганка.
- Погадаю, - сказала она, ухватив Сеню за ладонь.
- Я сам тебе погадаю, - нагло заявил Сеня. Он раскрыл спасительный атлас. Вслух прочел:
- Барон умрет ночью. Роксана выйдет замуж за Германа.
Цыганка истошно вскрикнула.
Сеня начал выворачивать карманы.
- Вот, вот, у меня ничего нет.
И вдруг нашел сто рублей.
- Последние, - понял он. - Ладно, на. Гадай.
Цыганка машинально взяла деньги и во все глаза уставилась на Сеню.
- Ну? - не выдержал Сеня. - Гадай!
Вместо ответа цыганка, не выпуская его руки, потащила его куда-то.
- Куда?! Отпусти, стерва! - пытался вырваться Сеня. Ничего у него не выходило.
Шли они долго. Показалась деревня. К этому моменту цыганка уже взвалила сумку к себе на плечо, и волокла самого Сеню, как на аркане. У него в руках был только неизменный атлас. Расстаться с ним хоть на минуту он не мог. Сеня заметно устал, а цыганке - хоть бы что.
Увидев идущую навстречу старуху, тоже цыганку, молодая залилась слезами, что-то громко выкрикивая визгливым голосом на своем языке. Там были и русские слова, даже много, но все равно непонятно. Старуха спокойно слушала ее, пожевывая беззубым ртом. Сеня только различил имя «Роксана», часто повторяемое молодой. Наконец, когда она все уже сказала и теперь только заливалась слезами, старуха что-то зло рявкнула ей. А потом сказала на корявом русском:
- Зойк! Сумай сошла! Когда эт я впиред видеть мог?! И никто не можит! Гадай, гадай, а впиред ни знай! Эт?!
И она вдруг пребольно схватила Сеню за ухо. Тот взвыл и схватил старуху за руку.
- Говорий! - приказала старуха.
- Барон умрет ночью! Я ей сто рублей дал!
Молодая тут же отдала деньги старой. Сеня чуть не выронил атлас, но удержал. Он раскрылся на его последних записях. Увидел: «Старуха - добрая…».
- А вы, бабушка, добрая!!! - выкрикнул Сеня, морщась от боли. - Добрая!!!
Та отпустила Сеню. Посмотрела на него внимательно. Повертела сторублевку в руках. Провела по ней корявым, почерневшим, твердым, как камень, ногтем. Сторублевка вытянулась почти в трубочку. Старуха помахала ею перед носом Сени.
- А можит жалеешь, а? Мине жалянного не надо!
Схватила Сенину ладонь и стала тыкать вытянутой сотней в разные места ее:
- Чтоб ты богатый был, чтоб почетный был, чтоб славный был, … а можит жалеешь?
Она вновь подняла сотню.