Приходи прямо завтра. Когда ты можешь?
Никогда. Я же сказала: уезжаю на гастроли. До субботы.
В субботу, так в субботу… Телефон дашь?
Зачем?
Режиссер смотрел вслед удаляющейся девочке и собаке:
А как же она… без тебя? Целую неделю…
Присмотрит женщина, бывшая медсестра. Я договорилась. Да Настя с Уной отлично сами управляются.
Уна? (Смеется). Так звали жену Чарли Чаплина. В честь нее?
По латыни «Уна» - единственная. Кстати, родимое пятно придавало тебе индивидуальность… Ну, пока!
Погоди… Познакомь меня с Настей!
Зачем? (усмехнулась) Впрочем, догоняй!
Она устремилась вниз по склону. Где уж тут было угнаться безроликовому пешеходу!
Режиссер, закурив, смотрел, как Марина внизу склона присоединилась к девочке и овчарке.
Роддом. Четырнадцать лет назад.
Рожает молодая женщина. Глаза ее смотрят растерянно на мужчину-врача и сестер, окружающих его.
- Тужься! - скомандовал врач и посмотрел в карточку. Марина, тужься!
Она сделала сверхчеловеческое усилие, которое однако, было подобно крику во сне, которого не слышно.
- Нет, ты посмотри не нее, - сказал врач – в нем можно было узнать врача, приезжавшего на квартиру Насти. - Лежит бревном и не тужится. Ты что думаешь - я за тебя рожу?
Он надавил на живот. Марина закричала от боли.
- Не орать! - сказал врач. - Ребенка напугаешь.
Привычными руками взял родившегося ребенка, перевернул красное скользкое тельце, крепко держа за ножки. Шлепнул по попке. Девочка заплакала.
Глаза Марины закрылись.
…Но есть еще глаза, которые все вокруг видят чуть размытым, вверх тормашками - глаза девочки. Все предметы, люди, их лица, руки - все выпукло, зыбко, неустойчиво…
- Вот глазастая! - сказала одна из сестер.
Родившаяся девочка, в общем, совершенно обычная, если не считать ее глаз. Они небывало огромные. Миндалевидные, вытянутые к вискам.
- На кого похожа? - спросила медсестра. – А, мамаша? Как отец?
Марина открыла глаза. Попыталась что-то сказать, но от слабости не смогла. Закрыла глаза, отвернулась.
- Зашейте ее, - сказал врач. Марина закричала вновь.
Ну и глазищи, - повторила медсестра. – Инопланетянка, да и только… Радуйся, мамаша!
Квартира Насти. Наши дни.
Париж… Лос-Анджелес… Калькутта…
Настя, поворачивая глобус, перебирала булавки на нем. На полу лежала Уна, высунув красный язык.
Жарко, Уночка, да? Потерпи… Вот в Калькутте, - она тронула булавку, - еще жарче! Не хочешь в Калькутту?
В дверь позвонили.
Уна встрепенулась, глухо ворча, пошла к двери.
Это женщина, с которой мама договорилась. Она нам помогать будет, - объяснила Настя.
Уна успокоилась, но глухое рычание не затихло.
На пороге стояла женщина средних лет.
Здравствуйте! – сказала она. – Не ошиблась?
И вдруг, взглянув в лицо Насти, отшатнулась.
… Огромные, незрячие глаза…
Проходите, пожалуйста… - говорила Настя. – Я вам все покажу. Как вас зовут?
А-Анастасия…
Мы тезки!
Ты… Анастасия?
Настя!
Настя… - эхом отозвалась женщина.
А как по отчеству?
Зови тоже… Настя… - женщина была как в тумане.
А это Уна! Уна, голос!
Овчарка неохотно тявкнула.
- Вы не бойтесь! Она не тронет! Идите сюда… Анастасия!… Настя!…
Четырнадцать лет назад. У роддома.
Орут мужики:
Женя! Женечка!… Галя!… Галчонок!… Ира!… Верусь!… Надя!…
Палата рожениц.
То одна, то другая женщина из палаты выбегает к окну. Только Марина лежит, прикрыв глаза.
Слышен грохот каталки в коридоре. Молодые мамы выстраиваются в очередь к умывальнику.
Коридор перед палатой рожениц.
Каталка, тяжело нагруженная туго запеленутыми кулечками, лежащими поперек ее двумя ровными рядками, останавливается напротив приоткрытой двери. В коридоре никого.
Медсестра Анастасия – она на двенадцать лет моложе – берет девочку с раскосыми глазами, которая заливается голодным плачем…