Церковь. Наши дни.
Жарко на коленях молится Анастасия. Бьет поклоны. Текут слезы…
Четырнадцать лет назад. Перед палатой рожениц.
Девочка с инопланетянскими глазами у нее на руках заливается плачем. Анастасия, неожиданно споткнувшись, роняет ее… Кулечек скользит у нее из рук. Медленно, медленно, но неизбежно…
Новорожденная вдруг замолкла. Только смотрела своими огромными глазами. В ужасе, подняв ребенка, Анастасия оглядывается – не заметил ли кто?
В конце коридора стоит врач.
Он видел?!
Палата рожениц.
Медсестра распахивает дверь с девочкой на руках.
- А вон мой, самый волосатенький! - восклицает одна из рожениц, вглядываясь в малышей.
- Держите вашу инопланетянку, - сказала Анастасия, передавая Марине дочь. Девочка странно молчала.
- Почему инопланетянку?
- Так ее у нас окрестили. А как вы назовете?
Марина помедлила.
- А вас как зовут?
- Настя.
- Анастасией и назову.
Медсестра с усилием улыбнулась и пошла за следующим малышом.
Ритуал кормления однообразен. Детей передают мамам за порцией нежности и молока, а потом, сытых и умиротворенных, снова укладывают в каталку и увозят туда, где мамам быть нельзя - в палату новорожденных. И никогда этот ритуал не нарушается ни в одном движении.
Новорожденная Анастасия лежала на руках Марины, тихо замерев. Широко открытые глаза неподвижно смотрели на нее. Сосок она в рот не брала, как Марина ни старалась.
- Что же ты капризничаешь, инопланетянка моя?
…Когда медсестра забирала малюток, Марина пожаловалась:
- Она сегодня совсем не ест…
- Что ж, бывает и у них плохое настроение.
Немедля забрала девочку. У той были по-прежнему странно остановившиеся глаза. И унесла.
Церковь. Наши дни.
Истово бьет поклоны бывшая медсестра. Молит о прощении… Да, только простится разве такой грех…
Четырнадцать лет назад. Процедурная.
Медсестра читает этикетки на импортных лекарствах. Сомневается, какое из двух взять. Наконец останавливает свой выбор. Берет пипетку и ... капля срывается с кончика. И летит, летит... Долго. Голубые озера глаз маленькой Анастасии ждут ее.
Капля, огромная, в полэкрана, со свистом летит сверху вниз, прямо на нас. И со звоном разбивается об экран.
Тяжело ударил колокол близлежащей церкви.
Наши дни. Улица.
Настя и Уна шли своим обычным маршрутом: магазин, хлеб, молоко, сахар…
Входила и выходила девочка. Принимала сумку овчарка.
В водовороте людной улицы знакомая компания мальчишек и девчонок. Нет только Сени.
Беспроигрышная лотерея! Беспроигрышная лотерея! Рискуешь рублем – получаешь тостер! Стиральную машину! Плейер! Не бойся! Тяни! Тебе конфеты, собаке – ошейник!
И вдруг осекся:
Тю! Пацаны! Да это же слепая моль!
И сразу все закружились вокруг.
Слепая моль! Слепая моль! Слепая моль!!!
Из-за угла показался Сеня, спешил к своим.
Слепая моль!
Настя едва удерживала Уну…
Он вдруг остановился. И отступил. Скрылся, как трус. Он – Леший.
Слепая моль! – кричали позади.
Четырнадцать лет назад. Кабинет врача.
Он сидел в массивном кресле.
Садитесь!
Медсестра с удовольствием бы постояла, но врач кивнул на маленькое кресло напротив. Все знали это кресло и между собой окрестили его «кошмар гинеколога». Было оно необычайно низким, с уродливо короткими ножками. Врач был скрыт от любого посетителя своим столом, собеседник же был как на ладони, точнее, почти у пола. Врач всегда мог смотреть на посетителя сверху вниз. Даже сидя.
Медсестра упала в «кошмар гинеколога». Ее острые коленки поднялись круто вверх, обнажив ноги в короткой юбке.
Врач выдержал паузу, позволяя подчиненной в полной мере почувствовать свое положение. Наконец он уронил нож гильотины:
Вы уйдете. Я не могу вас оставить.
Медсестра молчала, понимая, что спорить бесполезно.