В мемуарах есть моменты, которые не может осмыслить маленький ребенок, каким он был тогда. Видимо, более поздние рассказы матери и фантазия дополнили этот сюжет. Я постаралась сохранить его стиль, лишь сокращая некоторые предложения, бережно относясь к его слову. Сто лет прошло с тех пор…
Татьяна Трубникова
«Когда начиналась война 1914 года, мы жили в Петрограде. С первого дня войны моего отца сразу отправили на фронт. Моя мать была родом из Орловской области. Когда проводили отца, она не знала, что ей делать. То детское пособие, которое она получала, было настолько мизерным, что прожить на него было невозможно. Больше года мы продолжали жить в Петрограде, но жизнь наша носила чисто нищенский характер. Хотя у меня мать была малограмотной, но портнихой она была хорошей. У нее была зингеровская швейная машинка, на которой она могла выполнять заказы. Увы, заказчики были такие же, как она сама, на таких много не заработаешь. Отец писал ей с войны часто, и вот однажды посоветовал ехать в Орловскую область, на родину, и, пока не кончится война, пожить там с детьми. Чтобы она не отказалась от такого совета, он написал, что его товарищи ей помогут справиться с этой задачей. У моего отца на заводе было много друзей. Но мать долго не решалась ехать. Прежде всего потому, что в деревне нас никто не ждал… Там ничего не было, как говорится, ни кола, ни двора. Но нужда заставила.
В августе 1915 года, когда жить в Петрограде стало совершенно невозможно, она решилась. Вещей было немного: лишь одежда, ее и детская, да машинка, которую она завернула в простыню и несла на спине. В то время мне шел пятый год, а потому я мало что помню. Но запомнилось, что нас в Москве встретил брат моего отца, каким-то чудом в это время оказавшийся там. С его помощью мы перешли с одного вокзала на другой. Он посадил нас на новый поезд. Мы прибыли в Орел.
Дядя был взят на войну в одно время с моим отцом, и о нем мы ничего не знали, поэтому его появление на вокзале было для моей матери полной неожиданностью. Я, конечно, по своему возрасту не мог этому удивляться. Только обрадовался, когда он поднял меня на руки и, держа на вытянутых руках, сказал, что я вырос. Он дал мне большое красное яблоко.
В Орел мы приехали рано утром. Мать наняла носильщика, и тот отнес наши вещи в камеру хранения. Вещей было мало, так как мать надеялась, что скоро придется вновь возвращаться в Петроград. Но швейную машинку все же захватила. Потому что она была для нее всем, она не мыслила жизни без нее. Она не доверила ее носильщику, а несла сама. Узнала у него, когда в Орле бывают базары и где они находятся. Вышли на привокзальную площадь. Машинка была тяжелая в простыне, она держала ее за узел, а мы шли рядом с ней, ухватившись за подол ее платья. В то время в Орле уже ходил трамвай, мы сели на него и поехали в город. Трамвай привез нас к торговым рядам.
Мать повела нас туда, где стояли подводы. Она подходила к каждой и спрашивала, откуда подвода. Наконец, бородатый мужик назвал ту деревню, куда мы ехали. Мать спросила его: «Чей же ты будешь, дядя?». «А я тебя знаю, - ответил бородач. – Тебя Анютой звать». «Да, Анютой», - ответила мать, переправляя машинку с одного плеча на другое. «А я Кузин Степан, не помнишь такого?». «Вот оно что, а я сразу и не узнала тебя, Степан. Ты так изменился, что тебя и узнать стало трудно». «Я ведь не в столице живу, а в деревне, Анюта. Побывал и на войне, да вот опять домой вернулся. Только покалеченный».
Он показал матери правую руку, на которой не было двух пальцев – большого и указательного.
«А твой-то где?» - спросил Степан.
«Да там, где тебе руку покалечили, иначе мы бы сюда не приехали», - ответила мать, глядя на Степана затуманенными глазами.
«Не горюй, даст Бог, вернется целым и невредимым, он у тебя мужик с головой, не то что наш брат».
«Пуля не разбирает, у кого какая голова, Степан, бьет и все».
«Это верно… – согласился Степан. – Пуля - дура».
«Степан, я хочу поехать в свою деревню с детьми и пожить там, пока война не кончится… Ты не подвезешь нас туда?».
Степан задумался, а потом махнул рукой и сказал: «Подвезу. А там будь, что будет». «Если нельзя, я поищу другую подводу» - с горечью сказала мать.
«Не надо. Поедешь со мной. Лошадь-то не моя, а хозяйская… А хозяина ты моего должна знать, он нашего брата не любит. Грача небось не забыла?».