«А как же он тебя отпустил в такую пору, ведь самая уборка?».
«Я привез его сыну Гришке кое-что из продуктов, он сейчас в казармах».
«Степан, - несмело сказала мать, - А у меня еще вещи на вокзале. Но они легкие. Только машинка тяжелая».
«Так ты клади ее на телегу, что ты ее нянчишь…».
Нам пришлось проехать весь город из одного конца в другой, прежде чем мы оказались в поле. Мать ждала этого, чтобы покормить нас. В то время часов у нас не было, время определяли по солнцу, поэтому Степан глянул в небо и сказал: «Рано вы есть захотели».
«А мы еще не завтракали» - сказала мать.
Выезжая из Петрограда, мы получили от очень хорошего друга нашей семьи, дяди Гриши, несколько кругов копченой колбасы, целый круг ветчинно-рубленной и кусок сырокопченой ветчины. Дядя Гриша работал в частной колбасной лавке. Мать у меня была очень скромным человеком и, когда он принес нам колбасу с окороком, то она отказалась принять это и заявила, что у нас все есть, нам ничего не нужно. Дядя Гриша только улыбнулся и сказал: «Не дури, Анюта, я знаю, что у вас есть. Бери без разговоров, ты едешь не на прогулку. Еще неизвестно, сколько дней ты будешь ехать со своими ребятами. За меня не бойся. Хозяину об этом ничего не известно. Мне бы вам больше следовало принести, но я боялся нарваться на неприятность».
«Спасибо тебе, кум» - сказала мать со слезами на глазах.
«А ты, Аннушка, только не забывай нас, и пиши, как устроишься. Если будет плохо, возвращайся обратно, мы тебе поможем, чем можем».
Моей сестре Любе, своей крестнице, он подарил ботиночки и валенки. Моя сестра была на два года старше меня, и считалась уже большой, хотя в школу еще не ходила. По крайней мере, мне так казалось, так как мне от нее иногда доставалось, что называется, на орехи. По праву своего старшинства она командовала мной, как хотела. Если я ей не подчинялся, жаловалась матери, и мне попадало вдвойне. Другое дело отец. Он никогда не давал меня в обиду, но его рядом не было, и мне приходилось без него туго. Сестра, получив от крестного подарки, показала мне язык. Я отвернулся. Дядя Гриша сказал, что для мальчиков он ничего не нашел…
Мать, нарезав колбасу и хлеб, пригласила позавтракать с нами и Степана.
«Я уже пообедал, а вы только завтракать собираетесь».
«Давай-давай, - настойчиво сказала мать. – Я знаю, как ты обедал. Кусок хлеба с луком, наверное».
«Это правда, но с меня и этого хватит».
Мать понимала, что он стесняется. Поэтому она просто подала ему еду. Степан посмотрел, усмехнулся и молча принял от матери булку с колбасой. Но есть он ее не стал. Подержав немного в руках и покосившись на нас, осторожно стал завертывать в какую тряпку. Мать заметила это и спросила, почему он не стал есть… «Разве какой-нибудь пост?».
«Это будет хороший гостинец Тане, а я и так обойдусь».
«Ты ешь, Степан, а Тане я отдельно дам».
Видя, что он не достает булку, отрезала еще и снова протянула Степану. И заставила его съесть.
«На еще» - предложила мать, видя, что он не наелся. Но Степан так замахал головой и руками, что она отказалась от своей затеи. Степан рассказал:
«У Грача два сына. Один воюет, а другой, Гришка, решил отделаться от войны, притворился больным чахоткой. Хозяин заплатил за него, чтобы врачи дали отсрочку, а теперь снова его вызвали на комиссию. Он опять морочит всем голову. Вот Грач и снарядил, чтобы я отвез этим докторам целый воз разного товара. Он зарезал свинью, посолил сало, набрал целое ведро коровьего масла, два ведра меда, корзинку яиц и два мешка муки. Вот по этому поводу я и оказался в городе. У меня жена больная, врача у нас нет, был фельдшер, сказал, что ее обязательно надо в больницу, двадцать верст… Грач не отпускает. Погоди, говорит, как управимся с уборкой. Хотел ее с собой захватить, да лошадь не довезла б… Грач, подлец, даже проводил меня, чуть не до самого оврага, чтоб убедиться, что не взял ее с собой».
Мать покачала головой. «Чем дальше уезжаем от Петрограда, тем тревожнее у меня на душе. Вот приедем мы сейчас в деревню, высадишь ты меня где-нибудь на улице, а дальше что? В этой деревне, хоть она мне и родная, у меня ничего не осталось!».
Степан задумался, долго чесал за ухом, а потом сказал: