Мать сказала, что не знает, как и благодарить его.
«Я водку не пью, и угощать меня не надо. Помидоры для меня тоже не закуска, я их терпеть не могу».
«Тогда поешьте с нами колбасы, сыра» - настаивала мать.
«Да ты не беспокойся. Эка невидаль – колбаса, я ее вкус знаю, поел немало. А сыр твой мне даром не нужен, я не знаю, как едят эту дрянь люди. Я пробовал его есть, но проглотить не мог. Если ты хочешь меня чем-то отблагодарить, то сшей моей дочери, Машке, сатиновое платье. Ты ведь портниха, как мне известно».
«Сшить могу, но у меня нет сатина».
«Успокойся, у меня есть сатин. Мне нужна только твоя работа».
«Тогда за этим дело не станет» - быстро согласилась мать.
В сарае оказалось все, что нам нужно: дрова и солома. Правда, солома была почти вся сгнившая. Зато в подвале в сенях нашли четыре бочки разного размера. На удивление, там было светло, свет проникал через окно фундамента горницы. Дальше была еще одна дверь, обитая железом, там было совсем темно…
Мы с сестрой бегали вокруг дома. Находили красивые камушки, рассматривали их, некоторые выбрасывали, а некоторые клали в карман с тем, чтобы показать маме. Затевали какую-нибудь игру и играли, пока не надоест. Мать боялась, что нас могут обидеть деревенские ребята, и потому до поры до времени наказала избегать встречи с ними, пока не привыкнем к деревенским условиям. Она позвала нас обедать, и мы сразу послушно побежали к ней.
После обеда мать собрала гостинцы для дочери Степана. Они состояли из круга колбасы и нескольких баранок.
Мы уже собрались идти искать избу Степана, как к нам неожиданно пожаловал его хозяин, Грач. Грубо спросил:
«Это тебя вчера привез мой работник?».
«А ты кто такой, - в свою очередь спросила мать. – Перед кем я должна отчитываться?».
«Я думаю, ты меня не забыла. Я вот тебя и муженька твоего непутевого до сих пор помню, гадов ползучих».
«Вот что, гад ползучий, - вспыхнула мать. – Я тебя не приглашала. Убирайся отсюда! Я тебя не знаю и знать не хочу!».
Грачев свирепо смотрел на мать, губы его подрагивали. Мы с сестрой думали, что он хочет ударить мать, и, плача, закричали, окружив ее с двух сторон.
«Уходи, не пугай детей!».
На счастье в этот момент пришел Ананий. Он молча остановился возле матери и, любезно улыбаясь, сказал:
«Ее муж с германцами воюет, а ты пришел воевать с ней и ее детьми, что ль?».
«Не твое дело».
«Воевать с женщинами ты можешь, а сына на войну боишься послать».
Грачев готов был «съесть» Анания, с такой ненавистью смотрел на него. Заступник наш был спокоен, он чувствовал превосходство в физической силе. «Тебе же хозяйка сказала, чтобы уходил отсюда, чего еще ждешь?». Он сказал это так, что Грачев сразу развернулся.
Когда за ним захлопнулась дверь, Ананий сказал: «Не бойся. Ничего он тебе не сделает. Я почему к тебе пришел – видел, как он к тебе свернул, значит, устроит скандал. А тут слышу, как закричали дети, ну, думаю, я вовремя. Он выгнал Степана за то, что он тебя вчера привез. Требовал с него выручку, которую он с тебя получил. Степан сказал: «ничего я у нее не взял, у нее у самой ничего нет, кроме детей…». Грачев и слушать не хотел, что Степан вез тебя бесплатно».
Мать опустила голову, посмотрела на гостинцы… «Мне теперь к нему идти-то совестно».
«Да не расстраивайся! Отец Иван уже приголубил Степана, как только узнал наш батюшка, что Грачев выгнал его, так сразу и послал за ним. Еще и условия лучше предложил. Время не то, когда можно вот так работника выгнать. Сейчас каждый мужчина на вес золота. Да еще и уборка – каждый час дорог. Грачев чуть не лопнул от злости. Он думал, Степан на коленях его просить будет. Вот и пришел на тебе зло сорвать!».
Мать вздохнула.
«Что касается хлеба, тебе его одолжит любая баба, но с условием отдачи, так просто у нас принято давать только нищим».
Ни назавтра, ни на послезавтра старшина муки не дал… «Я тебе сказал, что муки пока нет, неужели тебе этого не понять».
Мать пошла к Максимычу. Напомнила, что обещала выполнить заказ для его дочери. «Хорошо, что не забыла». Максимыч закрыл лавку. Мы пошли к нему домой.