«Много мы пропахали, - сказала жена Анания. – Позавиствовали, думали, ее меньше будет».
«Будем собирать хоть до темна, но соберем всю, - успокоила мать.
«Здесь-то соберем, а ее еще надо в погреб дома убирать» - возразила та.
Мать снова увеличила темп работы. Ананий вернулся, окинул опытным глазом оставшиеся борозды и объявил: «Обед».
Солнце уже перевалило за вторую половину дня, когда мы собрали картошку с последней пропаханной борозды. Мы все очень устали и, когда нагрузили полную телегу из кучи, и Ананий повез пятый воз домой, мы все легли прямо на землю рядом с кучей нарытой картошки и почувствовали, как проходит усталость. Все тело приятно ныло, и я мгновенно уснул. Проснулся я оттого, что мать, смеясь, будила меня. Я сквозь сон слышал, как она говорила, что если я не встану, они оставят меня в поле одного. Видимо, эта угроза подействовала на меня, и я проснулся. И увидел, что куча картошки пропала. Она была уже в телеге. Мать отряхнула меня от прилипшего мусора и спросила: «Устал?». Я ответил, что устал, но рыть картошку все равно завтра пойду.
«Пойдешь, куда ты денешься, - пошутил Ананий. – Без тебя мы ни на шаг. Ты уж меня не покидай, а то женщин трое, а я останусь один, куда это годится».
Жена Анания сказала: «Такие ребята, как ты, уже самостоятельно лошадей в ночное гоняют».
Я спросил: «А как это?».
«Ребята вечером садятся верхом на лошадь, едут на ней в поле или на луг, и там пускают пастись на ночь. А «гонять» говорят потому, что ребята шагом верхом на лошади не ездят, а гонят ее, бедную, во всю прыть».
«Я тоже умею ездить верхом» - сказал я уверенно.
«Не ври! – строго сказала мать. – У нас в семье заведено никогда не врать, этого правила нас учил придерживаться отец. С людьми, которые говорили ему неправду, он переставал иметь всякие отношения. Вот напишу отцу, что ты научился врать, будешь знать».
«Мама, - взмолился я. – Прости, я никогда больше так не сделаю».
Мать молчала. Слезы градом катились из моих глаз. «Не буду я, мама, больше так» - твердил я свое. «Ну, прости меня». Когда от изнеможения и слез уже не мог идти, она строго спросила: «Никогда больше так не будешь?».
«Нет, мама».
«Ну, смотри. Еще раз услышу, пощады не проси».
«Нет, мама, честное слово, больше так не сделаю».
«Если «честное слово», то другое дело, верю».
Надо сказать, что честное слово у нас ценилось больше всего, и мы никогда не давали его зря. Мы его свято держали и никогда не изменяли ему.
Мать погладила меня по голове и сказала: «Ну, ладно, замолчи. Я верю, что ты это сказал, не думая».
Ананий сказал: «Строга ты, Анюта. Но справедлива».
Я попросил: «Мам, а можно мне научиться ездить на лошади?».
«Конечно, только подрасти надо».
«Я научу тебя ездить верхом, - пообещал Ананий. – Вот закончим с картошкой, и приходи».
Я посмотрел на мать: можно ли? Она кивнула. «Только сам не делай, а с дядей можно». Я был на седьмом небе от счастья.
Пять дней подряд мы рыли картошку, а, когда закончили, к нам пришли из барского двора и предложили делать то же самое на барском поле. Условия показались матери выгодными. Мы должны были нарыть одиннадцать возов картошки, один из них принадлежал нам. За десять дней мы заработали себе два воза картошки и обеспечили себя на всю зиму. Теперь у нас была мука, картошка, мука на блины. «Еще бы запастись капустой и мясом, и тогда мы с голоду не помрем, - сказала мать. – Плохо, что у нас нет своего молока».
Когда работа в поле закончилась, мать решила сварить суп-лапшу из муки, которую нам дал старшина. Оказалось, хорошо, что она не стала печь из нее хлеб и смешивать с мукой, подаренной Соней. Суп-лапшу оказалось есть нельзя. Мука была перемешана с песком.
«Однако хорошо нам угодил старшина, будь он проклят, - сказала мать. Пусть он сам ее ест!».