Майзель, мэр, банкир и кредитор императора, благодетель общины.
Предусмотрительный, рассудительный, растянутый меж двух миров, и очень туго растянутый. Майзель с отцом перешли от поношенных тряпок к плащам, длинным и трехчетвертным, к поставке меховых воротников, цельных шкур, затем к найму рабочих, которым при Максимилиане позволялось быть евреями. Мало-помалу они стали давать ссуды — поначалу небольшие суммы. Заодно привозили кружево и тонкое стекло из Италии, пряности из Индии, шерсть из Англии. Их лавочка выросла, потом появилась еще одна, потом бумажная фабрика и переплетная мастерская, а их дом стал чем-то вроде уединенного места переговоров, пока сам император не стал занимать у них (или, вернее, брать) громадные суммы. Майзель оплатил войну, коллекцию бесценных картин — почему бы не оплатить бессмертие в пробирке (ох как же это ужасно)? Майзель, благороднейший человек из всех ныне живущих.
Йосель, голем…
Рабби отметил, что его голем внимательно прислушивается к обсуждению, на лице скорбь сменяется надеждой. Оно отражает всю полноту человеческих чувств. «Я чудовище, сотворившее человека», — укорил себя раввин. В душе он желал, чтобы Йосель был таким, каким задумывался изначально — существом без ума и сердца, марионеткой, безвольной игрушкой. Ибо знать и чувствовать, не имея ни детства, ни старости, было трагедией. И эта трагедия была делом его, рабби Ливо, рук.
Кеплер, астроном-протестант.
Свет единственной свечи выхватывал из полумрака небольшие черные глазки, которые не слишком хорошо видели — серьезное препятствие для человека его профессии. Йоханнес — голова в звездах, бедный как церковная мышь, кроткий кузнечик в человеческом облике, и в то же самое время человек великой души, который не верит не в простое соответствие того, что вверху, тому, что внизу, в зеркальный прием и оформление обусловленных небесных конфигураций, а заходящий так далеко, чтобы представлять себе человека, небо и планеты в гармоничном единстве. Не эта ли связность и широта мировоззрения сделала протестанта Кеплера другом евреев?
«Мы должны дать отпор», — написал Йосель и подчеркнул последнее слово двойной чертой. Голем так крепко сжимал в руке мелок, что его костяшки выпячивались подобно камням.
— Не убий, — напомнил кто-то. — Разве это не наша заповедь?
— Возможно, нам следует смириться с судьбой. Возможно, Бог желает, чтобы мы умерли славной смертью.
Услышав эти слова одного из членов Похоронного общества, раввин невольно испустил стон. То, о чем говорил этот человек, называется «кидуш хашем» — мученичество, дело серьезное и страшное. Была Масада. Была Анна и семь ее сыновей во время правления Антиоха Епифана. В десятом столетии евреи в южной Италии убивали себя и своих детей, дабы избежать обращения. И век спустя, во Франции и Германии, когда крестоносцы, которые хотели вырвать Иерусалим из рук мусульман, по пути взялись «очищать» от евреев города Европы.
Раввин знал, что мученики, лишившие жизни себя и своих детей, делали это не от безысходности, а в предвкушении «великого света» в Грядущем Мире, как пример веры, и лишь когда все было потеряно.
— Я знаю об этом обычае, — проговорил рабби Ливо. — Но если мы, боже упаси, должны погибнуть, я предпочитаю погибнуть, защищая нашу общину.
— Если я погибну, — сказал Зеев, — я заберу с собой одного из них. Хотя бы одного.
— Зеев, — предостерег его раввин.
— При всем моем уважении, рабби, я просто говорю то, что думаю.
Тут раздался крик городского глашатая. Девять часов, и все спокойно. Прошло уже четыре часа с тех пор, как забрали Рохель. Четыре часа. Все было очень неспокойно.
— Голем был создан, чтобы нас защитить, — напомнил кто-то.
Йосель написал: «Я могу защитить вас от нескольких человек. Самое большее — от дюжины».
— У нас нет аркебуз, нет пушек, нет луков и стрел, пик и копий, — заметил Зеев.
«Да, но у нас есть палки и камни», — быстро написал Йосель.
— Камни? — разом выдохнуло все собрание.
«Бросаемые как следует — при помощи катапульт», — написал Йосель.
— Камни против пушек?
«Есть история Давида и Голиафа», — напомнил Йосель.
— Голиаф — это как раз ты, — буркнул Зеев.
Йосель ощутил острый укол вины, словно что-то клюнуло его прямо в сердце. Ибо он любил жену этого мужчины и ничего с собой поделать не мог. А мог он лишь спрашивать себя — существует ли закон высший, чем любовь?