Зеев ушел домой последним. Дождь к тому времени уже перестал, ветер стих. Черное небо стало серым, а на горизонте протянулась полоса белого света. Вскоре можно будет увидеть все семь холмов Праги, загомонят вороны, певчие птички запоют свои песни. Карел начнет объезд города. Вот-вот потянутся через Карлов мост крестьяне со своими телегами.
— А вы знаете… — начал Зеев, обращаясь к Перл. На кухне, кроме них, находился только рабби Ливо, который сидел на одной из скамей у очага, а Йосель стоял во внутреннем дворе и смотрел в небо.
— Что ты хочешь мне рассказать?
Перл смерила Зеева взглядом. Да, верно, слишком он много болтает, слишком часто и слишком громко. Да, он немолод, некрасив, но в этом его вины нет — таким уж Бог его создал. Зеев — славный человек, добрый, хорошая пара для Рохели. Не стоит в этом сомневаться.
— Рохель чуть было не утонула, но все обернулось хорошо. Над ней мог надругаться император, но она спаслась, она цела и невредима. Я счастлив, Перл, потому что я как раз подумал, что она, быть может… просто может быть, что она беременна.
Перл быстро огляделась и сплюнула за дверь — никогда не знаешь, откуда может прийти Дурной Глаз.
— Не хвались раньше времени, — зашипела она на Зеева.
— Но она так хорошо выглядит, фрау Перл. Она… она просто сияет и лучится.
— Иди домой, Зеев, — сказала Перл. — Я верю в ребенка, только когда вижу ребенка.
Зеев взглянул на Йегуду, подмигнул ему, а затем попрощался.
Раввин повернулся к своей жене:
— Ну что ты, Перл? Зачем так портить ему счастье?
— А ты уже такой весь из себя раввин, что даже происходящего прямо у тебя на глазах не видишь? Я хочу, чтобы ты поговорил с Йоселем. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— О чем ты говоришь?
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.
— Обещаю, Перл, как только у меня появится свободное время, я с ним поговорю.
— Нет, раньше.
25
Каждому мужчине, женщине и ребенку Юденштадта предстояло выдать императору часть тайны, и для этой цели рабби Ливо собирался вновь прибегнуть к искусству Каббалы. Создавая Йоселя, он уже зашел на запретную территорию, и следующий шаг стал бы уже не просто искушением судьбы, но оскорблением Бога. Таким образом, если не обращаться вновь к Зохар, «Книге Сияния», придется начинать с самого начала. Сидя в своем кабинете и глядя на Влтаву, раввин смотрел, как наступает весна. Яблоневые сады за рекой пылили белым и розовым. На пушистых зеленых холмах каждое утро с самого рассвета отчаянно щебетали птички. Город выдержал свою долю снега и холода, грязи и дождя, и зима осталась только в воспоминаниях. «Безусловно, — легко улыбнулся раввин, — когда природа так прекрасна, ничто не может испортить мир».
И снова взялся за Книгу. Если начинать с самого начала, слова должны быть существительными, названиями всех созданий и живых тварей, данными Богом. Посредством глаголов создания ожили, начали двигаться. Предлоги и союзы связали все воедино. Прилагательные придали цвет, наречия — качество. Ибо мир создало слово.
Рабби Ливо думал о рассказах, которые убедили бы императора, — о предложениях и параграфах, историях и аргументах, обманах и сплетнях, теоремах и рецептах, речах и проповедях. Он думал о волшебных сказках. Жил-был император. И все они жили долго и счастливо. Кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая линия. Нужно что-то простое, как чечевичная похлебка. Рабби не хотел показаться слишком говорливым и взять сочетание слов, способное прозвучать слишком тягуче, слишком многоречиво. Не хотел он выглядеть и излишне лаконичным, загадочным. Он думал о каламбурах, загадках, лимериках, стихотворениях, договорах, дневниках, книгах, записных книжках, молитвах, псалмах.
Псалом семнадцатый — «Возлюблю тебя, Господи, крепость моя»; пятьдесят восьмой — «Избавь меня от врагов моих»; шестидесятый — «Услышь, Боже, вопль мой, внемли молитве моей»; шестьдесят девятый — «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне»; семидесятый — «На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек»…
Псалмы были утешением разуму и сердцу, хвалой и молитвой.
Подняв глаза от Торы, раввин увидел серебристо-голубую ленту Влтавы. Маленьким мальчиком он вовсе не хотел стать раввином. Двое его братьев были раввинами. А Йегуда-Лейб Ливо бен Бецалель не понимал, почему он не может стать рыбаком, скакать на коне, завести крестьянское хозяйство, носить меч. Он был крепким парнишкой, способным рубить деревья в лесу, без всякой устали проходить большие расстояния. Но очень скоро Йегуда понял, что не может покинуть стены, которые окольцовывали его общину, да и кто когда-либо слышал о еврее-рыбаке, еврее, живущем в лесу, еврее, которому дозволено носить меч? Когда начались уроки, его мир сжался еще сильнее. Больше никакой беготни под лучами солнца. Весь день проучившись, он вечером выходил из ешивы, смотрел в небо и видел, что оно освещено только луной с морщинистым ликом, испещренным черными пятнами, похожей на старуху. Вот так Йегуда, вернувшись домой, поужинав, помолившись и пристроившись отдохнуть, на следующее утро, сам не понимая как, проснулся раввином — учителем, судьей, ученым, вождем. Он не испытал ни великого момента истины, по которому днем и ночью тосковал, ни мистического просветления, ибо, непрестанно читая и проводя многие часы в посте и созерцании, никогда не ощущал себя ближе к Богу, чем когда проводил время со своей семьей или друзьями. Рабби Ливо любил бывать со своей паствой, любил прислушиваться, как стучат двери шамисы, когда объявят о том, что работа закончена и начинается Шаббат. Он любил призывную ноту шофара[47] в начале Рош-ха-Шаны. Веселье Пурима радовало ему сердце. В Шавуот,[48] на шестое и седьмое Сивана, день, когда Моше обрел десять заповедей, были шествия людей, несущих цветы, фрукты и блюда с ячменным супом, запеканками и блинчики с земляничным вареньем, мир казался ему Эдемом. А тишина Шаббата представлялась безмятежным бассейном, в который Йегуда сходил, умиротворяющим его после рабочей недели и готовящим к грядущей шестидневке. Призвание рабби Йегуды-Лейба Ливо бен Бецалеля на всю жизнь стало его привычкой.