Так или иначе, приближалось лето, каждый день начинался чуточку раньше, был чуточку ярче, теплее, благоуханнее. Крокусы уступили место нарциссам. Цвели тюльпаны. На улицах стали появляться кукловоды, музыканты, жонглеры. В добавление к рыночному люду, продающему весенние луковицы, раннюю морковь, редиску и горох со своих огородов, что веером рассыпались по предместьям Праги, появились торговцы, предлагающие заграничные фрукты и овощи тем, кто мог их себе позволить, — помидоры, такие ярко-красные, что красильщики тут же попытались использовать их в своем ремесле, красный стручковый перец, артишоки, канталупы. Появился там и странный овощ под названием картофель, завезенный из Нового Света, который, если запечь его в углях, становился так мягок, что его могли жевать старики и младенцы. Маленькая дочка Вацлава получала похищенный из замка картофель. Кроме того, она теперь, помимо материнского молока, регулярно ела кашу.
С оттепелью весеннее небо стало прозрачным, как стекло. Теперь Кеплер и Браге, несмотря на постоянные приставания императора, который требовал новый гороскоп, могли каждую ночь выходить на свидание со звездами. Марс вел себя все так же загадочно, и все-таки Браге верил в методичное вычерчивание, точка за точкой, угол за углом, а Кеплера на данный момент удовлетворяли простое наблюдение и регистрация. Пока что он не тревожился тяжкими раздумьями над отклонениями орбиты Марса от идеальной окружности с Солнцем в качестве центра.
И в один из прекрасных дней этого самого прекрасного времени года, когда река искрилась подобно тонкому шелку, а воздух благоухал жимолостью, Йоселя послали через Карлов мост в Петржинский лес по грибы. Некоторые из них надо было немедленно употребить в пищу, другие можно было развесить сушиться в подвале на зиму. Лучшие из этих нежных молодых грибов со скользкими шляпками росли в черной, влажной почве Петржинского леса.
Рохель мерещилась Йоселю всюду — с тех самых пор, как он впервые ее увидел. На кладбище. У мясника. По пути в купальню, хотя он больше там за ней не подглядывал и даже тщательно заделал дырки, пробуренные Киракосом. Йосель видел Рохель рядом с маленькими птичками, что плотно расселись на деревьях и щебетали с утра до вечера, или возле одинокой маргаритки, тянущейся к солнцу на берегу Влтавы. Он видел ее на крышах домов прислонившейся к печным трубам, летящей в небе над замком и даже, подобно рыбам, плавающей в реке. В его воображении она сидела во внутреннем дворике в доме рабби Ливо, на кухне у очага. И все же он даже не надеялся хотя бы еще раз ее коснуться. Это нехорошо. Рохель замужем. Йоселю пришлось смириться с этой истиной.
Но то же самое творилось и с самой Рохелью. Ей удавалось удерживать его образ как в комнатушке Зеева, так и снаружи, на вольном воздухе. Йосель становился теплым весенним ветерком, ложкой на столе, полом у нее под ногами, самой землей, домом всех живых существ. По вечерам Рохель засыпала, придумывая про него небольшие истории, ибо в своей немоте Йосель был предельно податлив и никак не сковывал ее фантазию. Про него можно было выдумать все, что угодно. В один прекрасный день она встречалась с ним на Карловом мосту, в другой прекрасный день они вместе обедали на лугу, а однажды они даже мыли друг друга большими и мягкими морскими губками. Она бережно хранила и лелеяла все, что знала о Йоселе. Уравновешивая все множество грустного, наполняющего ее жизнь, она постоянно обращалась к тому радостному воспоминанию. «Я познала любовь, — уверенно твердила Рохель самой себе. — Он меня послушал».