— Где голем? — гневно спросил император у раввина, который откликнулся на вызов ко двору.
— Йоселя нигде не могут найти, ваше величество, — ответил рабби Ливо, согбенный, весь в синяках и с повязкой на плече.
— А Майзель? — Все остальные придворные были на месте. Одетый в мятый, испачканный камзол, император принялся непрерывно перед ними расхаживать.
— Майзель мертв, ваше величество.
До ярцайта ему не смогут поставить надгробие, но в мыслях рабби каждый день навещал его могилу. «Майзель, дорогой друг, — мысленно говорил он, — как же мне вас не хватает».
— Мэр Майзель мертв? Мой банкир мертв? В таком случае кого-то следует послать в его дом, чтобы конфисковать его собственность в пользу короны, вытряхнуть все его денежные сундуки.
— У него осталась вдова, ваше величество, и другие члены семьи, — сказал раввин.
— Им должно быть стыдно. Вацлав, немедленно пошли несколько стражников в дом Майзеля. Пусть выпотрошат там все. А потом сразу назад.
— Ваше величество, если вы не против, нельзя ли мне ненадолго отлучиться? — взмолился Вацлав.
— Нет-нет, назад, сразу назад. — Император сел обратно на трон.
— Ваше величество… — Вацлав потоптался на месте, затем откашлялся. — Мне необходимо быть дома.
— Чушь! Тебе необходимо присутствовать при дворе!
Рудольф закинул ногу за ногу, затем опять поставил их ровно.
— Его сын болен, — сказал Киракос. «Чего ради я это ляпнул?» — тут же спросил он самого себя.
— Чей сын болен? Майзеля? Так или иначе, только не мой сын. У меня вообще нет сыновей, которые заслуживали бы упоминания.
— При всем моем уважении, — сказал раввин, — мне думается, что Майзель оставил все свое состояние своей семье.
— Пойми, Ливо, когда еврей умирает, все его добро возвращается государству. Мне то есть.
— Никогда о таком не слышал, ваше величество.
— Ну вот, теперь слышал, — император опять принялся расхаживать взад-вперед.
— У него сильный жар и кашель, — продолжал Вацлав.
— У кого? — Рудольф резко остановился.
— У моего сына Иржи, ваше величество.
— Итак, теперь, когда исчез голем, когда пропала малышка швея — ах, где она, любовь всей моей жизни? — когда погибли евреи, — что же теперь будет с секретом?
— Секрет у меня.
Прошлым вечером, когда рабби Ливо пригласили явиться ко двору, они с Перл разработали новый план.
Киракос огляделся. Вот они все здесь, совсем рядом. Вацлав, Румпф, Писторий, Кратон, Кеплер, Браге, Петака, Келли и Ди, несколько пажей, обычные стражники. Йепп не в счет. А Майзеля нет. Киракос никогда не заговаривал с Майзелем, он вообще его не любил. Не потому, что Майзель был евреем — ибо разве у мусульман и евреев не был один отец, Авраам? — а потому что он был человеком без очевидных слабостей. Теперь же Киракос по нему скучал. Император занимал у Майзеля без конца и никогда не возвращал. А теперь собирается снова его ограбить.
— Как ты один можешь владеть секретом? А если ты умрешь?
Если бы только его разум не пребывал в таком беспорядке! В этом вина придворных. Весь его двор являет собой ничто иное, как сборище неумех и никчемных болванов. Взять хоть Браге с его записями. К чему все сводится? Еще этот гном вечно ходит за ним по пятам. Кеплер влюблен в свой Марс. Хотел бы он, император, жить на Марсе? Разве это хоть как-то помогло бы ему в поиске вечности? Так чем этот самый Марс лучше плесневелой инжирины? Глядя на Келли и Ди, император знал, что они уже одной ногой в могиле. Как только он выпьет эликсир, эти двое отправятся в башню, а оттуда прямиком на плаху. От Пистория, его ханжи-исповедника, так и несет вероломством. Кратон, второй придворный лекарь — просто неуч. Хофнагель, Шпрангер, все художники, золотых дел мастера, Пуччи — неиссякаемый источник разочарования, а оркестр только пожирает его деньги. Его конюший, чтоб его черт побрал, вообще вряд ли когда-нибудь на коня садился. А Киракос только что сказал что-то в пользу Вацлава?