— Как идут дела? — осведомился Майзель. Будучи мужчиной в самом расцвете лет, он тем не менее носил с собой трость — подобно тому, как придворные-христиане носят на поясе рапиру. Ди знал, что евреям не дозволялось носить оружие.
— Лучше, чем можно было надеяться, — ответил Ди.
— Здравствуйте, герр Войтек, — сказал Майзель.
Карел был на своем обычном месте, где он уже сделался чем-то вроде постоянной принадлежности.
— Как Освальд?
Освальда разместили на первом этаже, где имелось небольшое, но уютное стойло для лошадей.
— Благодарю вас, герр Майзель, Освальд в добром здравии. Келли опять сидел за столом, но на сей раз читал книгу про людей, именуемых зороастрийцами, которые поклонялись огню и могли ходить по горячим углям. Остальные завсегдатаи в тот день, к счастью, отсутствовали.
— А как в последнее время в замке? — осведомился у гостя Ди.
— Императору стало трудно засыпать, — Майзель говорил довольно тихо. Приходилось подаваться вперед, чтобы расслышать его слова. — Он не очень хорошо себя чувствует.
— Ах какое несчастье. Что-то с конечностями, с желудком?
— Скорее с головой, с глазами. С ушами. Он видит и слышит то, что не всегда оказывается на месте.
— Весьма огорчительно, — Ди покачал головой. — А что он, к примеру, видит?
— Как будто в занавесях прячется кто-то с кинжалом в руке. Мелкие животные вокруг бегают. Порой императору кажется, будто он вместе с рыбами плавает под водой… — Майзель указал на стеклянный сосуд: — А это что?
— Это перегонный куб. Мы используем его для «сублимате». Видите ли, герр Майзель, мы берем твердое вещество, нагреваем его, и оно переходит непосредственно в парообразное состояние, после чего мы снова конденсируем его в твердую форму.
— А зачем?
— Все наши семь стадий включают в себя трансформацию. Или вы можете взглянуть на это как на разновидность кулинарии. В кулинарии смешиваются ингредиенты, части, способные образовать целое, то есть блюдо.
— Но ведь оно по-прежнему то же самое, только в иной форме? Келли оторвал глаза от книги и, выразительно подняв брови, дал Ди знак действовать осторожнее.
— На самом деле здесь смесь, состоящая из нескольких компонентов, и они в процессе нагревания вещества действительно трансформируются, — возвышенным тоном продолжил Ди. — Все очень сложно. Земля, ветер, огонь и вода. Алхимия — наука не для непосвященных. У нас есть свои тайны, и мы их храним. Но скажите, сударь, давно вы знаете Киракоса?
— Не очень, — Майзель улыбнулся.
— Я слышал, Киракос из Армении, — не отставал Ди.
— Он армянин из Азербайджана, небольшой страны к северу от Персии и к западу от Каспия, на самом деле части Персии. Турки покорили Азербайджан, обратили Киракоса в рабство и привезли в Стамбул. Между прочим, их система рабства совершенно уникальна… — Майзель терпеть не мог сплетен и болтовни, презирал их и тем не менее открыто разговаривал с Ди, ибо они с раввином сошлись на том, что судьбы Юденштадта и алхимиков тесно связаны. — Чужеземных мальчиков-рабов, если они крепки телом, готовят к военной службе, а если они умны, воспитывают для руководства. В турецком обществе каждый мужчина утверждает себя заслугами, а не рождением, и великие фавориты или советники султана, вышедшие из рабов, нередко там преуспевают. Янычары — отборные телохранители султана, преданные ему до смерти, — все до единого рабы. Выходит, что в Оттоманской империи лучше быть рабом-чужестранцем, нежели вторым или третьим сыном султана, ибо о борьбе за наследство заботятся специально обученные палачи, которые немы и для удушения особ монаршей крови используют шнурки из красного шелка.
— Стало быть, Киракос был одним из одаренных рабов.
Майзель пожал плечами:
— Как мне кажется, он им по-прежнему остается.
— Но ведь он сбежал от турков, ища прибежища здесь, разве не так?
Майзель хитро прищурился:
— Да. Императору нравится в это верить.
— Так Киракос — турецкий шпион?
— Думаю, да, — ответил Майзель.
— Но ведь его страна была разорена турками.
— Он тогда был совсем еще мальчиком.
— И все забыл?
— Не думаю, доктор Ди, что Киракос хоть что-то забывает… — Майзель приложил ладонь к подбородку, огладил бороду и принялся задумчиво расхаживать взад-вперед. — Не позволите ли вы мне чуть-чуть пофилософствовать? Это допустимо?