Йосель стоял там, потрясенный и растерянный. Кто эти люди? Женщина-краб бочком присеменила к Йоселю и посмотрела на него снизу вверх.
— Ну что, красавчик, гони монету — али нету? Слышь, мастер Карабас, ты, часом, не из нас?
Йосель отшатнулся, открыл рот и испустил стон.
— Ни языка, ни тона, ни голоса, — женщина хрипло захохотала, подобралась поближе и ущипнула Йоселя за икру. — Ты мне не родственник, болезный?
Йосель снова замычал.
— Он не может говорить, — женщина-волчица припала к земле, словно собираясь облизать его новехонькие сапоги. Затем подняла вверх свое волосатое лицо, просеменила по кругу и дважды перекувырнулась через голову.
— Давай к нам, давай к нам, давай к паяцам, дуракам! Накорми нас, накорми!
Люди швыряли с балконов хлеб, кусочки сыра, маленькие мешочки муки, капустные листья, репки и грибы, луковицы и яблоки, монеты. Другие выливали грязную воду и помои, некоторые женщины гнали попрошаек метлами, мужчины из трактиров расстегивали гульфики и мочились прямо им на головы, а дети старались подгонять несчастных дальше по улице. Словно бы в последнем росчерке безумной пляски, уроды покружились, попрыгали — и скрылись из виду.
В голове у Йоселя началась чехарда. «Давай с нами, давай с нами», — сказали ему паяцы. Сама мысль об этом его страшила, но зеркало было поднесено слишком близко, и сходство оказалось неопровержимым. А что? Ведь это так просто — просто покинуть город, отправиться в путь вместе с ними! Разве нет? Не только признавать, но и откровенно показывать, что ты не такой, как остальные. Присоединиться к себе подобным — не евреям и не христианам, не немцам и не богемцам, полулюдям-полуживотным, увечным, имеющих некий изъян. И все же ноги Йоселя точно приросли к земле. У него есть долг. Будь у него язык, он бы сказал: «Да, я дурак, я паяц, это верно, но пусть даже я дурак, я останусь здесь».
А затем Йосель вдруг понял, что перед ним кто-то стоит. Он опустил взгляд и тут же вспомнил, почему он остался, ради чего живет.
— Знаешь, мне на миг показалось, что ты собрался уйти с попрошайками.
Рохель говорила быстро, добавляя новые слова словно бы лишь затем, чтобы стереть предыдущие.
— Ты должен их жалеть, ибо у них нет ни еды в желудках, ни крыши над головой. Но с другой стороны, ты должен им завидовать. Это и впрямь заманчиво. Их отличие так заметно, его ничем не прикроешь. Какое это, должно быть, облегчение — не стараться все время соответствовать чужим ожиданиям.
Йосель, разумеется, ничего ей не ответил.
— Я хочу сказать, что они вольны до конца быть самими собой, — Рохель похлопывала себя по бокам, словно вместо рук у нее были плавники или крылья. — Они могут идти, куда захотят, несомненно, всюду бывают. Ты только подумай. Сегодня Богемия, завтра Силезия. Они отовсюду ускользают, они видят мир.
Йосель улыбнулся с закрытым ртом, пошаркал огромными ножищами.
— Твоя новая одежда и сапоги — они такие славные, правда? Шелк был подобен ручейку чистой воды, а кожа была мягкой как цветочные лепестки. Сперва я сделала выкройки, наложила их на ткань, растянутую на столе. Я взяла мелок и слегка их очертила, а после этого бабушкиными ножницами, доставшимися мне по наследству, выкроила сперва рубашку, затем брюки.
Рохель покраснела, вспомнив, как однажды улыбнулась ему, точно в шутку, и как ложилась в след от его тела на полу, словно птичка в гнездо. Все это было всего-навсего девичьей игрой — ничего серьезного — и, к счастью, сохранилось только в ее памяти. Вот только бы теперь остановить поток слов, который будто сам собой льется изо рта. Казалось, слова эти только и ждали, когда она разомкнет губы.
— Зеев сейчас на рынке. А я нечасто выхожу из дома.
Объяснение прозвучало почти радостно, словно это был ее собственный выбор.
— Так что…
Тут Рохель перевела дух, ибо на самом деле не привыкла так много говорить. Да, верно. Такое множество слов вызывало у нее странное чувство, словно давило ее своей тяжестью. Ибо у них дома говорил только Зеев, а он слушала. Порой она воображала себя Освальдом, мулом старьевщика, господином Длинные Уши, который в ответ мог лишь зареветь по-ослиному. Больше того, она была совсем как Йосель, тоже бессловесный.
— Сшить рубаху не так легко. Мне приходится скалывать воедино все отдельные части. Ножницы и булавки у меня латунные, а иголка серебряная. После бабушкиных ножниц моя серебряная иголка — самое драгоценное, что у меня есть. Конечно, если не считать еще обручального кольца…