Уж девятый десяток лет дед Онтой начал проживать — совсем старый, видит плохо, ходит еле-еле. Сядет на завалинку и целый день сеть рыболовную чинит. Видеть-то не видит, а руки помнят, наощупь ладно чинят, ни одного разрыва не пропускают, сеть как новенькая из-под рук выходит.
Было у Онтоя много детей, да все выросли, поразъехались кто куда. Жил дед Онтой в доме зятя своего, Йохора, что женился на самой младшей дочери Онтоя — красивой да работящей Кене.
Жили они не богато, но и не бедно, в поле трудились, в лес ходили, по озеру плавали, а как окончат к вечеру работать — у огня все вместе соберутся да песни поют. Родилось у Кены двое ребятишек — сперва девочка Окша, а за ней — мальчик Кюрша. Росли они крепкими да здоровыми, Окша не по годам сметлива была, а Кюрша — сильным да весёлым.
Может, и дальше бы они так жили, да случилась война. Пронеслась она волной широкой по дальним холмам да по окрестным лесам, никого не пощадила. Даже деревеньку Запань задела, одни на войне сгинули, другие от голода. Как Йохор с остальными мужчинами ушёл на войну, так ни единой весточки от него и не прилетело. Женщины целыми днями, да порой и ночами в колхозе трудились, и Кена с ними. Остались в деревеньке только старики слабые да дети малые. В доме Йохора за старшую была Окша. Тяжело приходилось усталой Окше: всех накорми да обиходь. Всего восемь годков ей — а деваться некуда!
Научилась Окша сама запань проверять, рыбу вытаскивать. Натрёт Окша бересты в муку, смешает с корой сосновой для сладости, запечёт с рыбой — вот и обед готов. Дед Онтой отщипнёт немного — остальное внукам отдаст. А Кюрша поест и плачет: «Ещё хочу!» Маленький ещё, не понимает, что всем не хватает.
Одна была радость у детей в те голодные дни — забраться перед сном на печь да слушать деда Онтоя. А тот много сказок знал да ладно рассказывал — заслушаешься. Слышали ребятишки от деда и про волшебную козочку, и про девочку, что рыбкой обернуться могла. А больше всего нравились им сказки про духов, что людям помогают.
— Помните, ребятишки, если доброго духа не радовать — он слабеет. А слабый дух помочь человеку не сможет, — говорил дед Онтой. — Потому в прежние времена никогда не забирали мы всё без остатка, и вы об этом помнить должны. Поймаете рыбу — мелких обратно в воду верните, ягоды в лесу берёте — дочиста кусты не обирайте, духам оставьте. Если не будете жадничать — духи сильнее будут и на помощь придут.
Запомнила Окша его слова, загрустила. Как бросить обратно в воду рыбу, если в животе пусто? Как без остатка не собирать ягоды, если дома братишка голодный плачет?
День за днём голодали они, когда время к весне повернуло. Почти все припасы закончились, как ни берегла Окша последнюю муку — и та иссякла. В один вечер пошла девочка на гумно — поглядеть, не сталось ли среди соломы хоть немного зерна. Видит, в самом углу что-то поблёскивает да шевелится. Любопытно стало Окше, подошла она поближе.
Увидала птичку странную — пёрышки блестят, точно кованные, а хвостик тоненький, как у мышки. Сидит птичка, крылья раскинув, взлететь не может, совсем от голода ослабела. И так жалко стало девочке птичку необыкновенную, что обо всём забыла.
Побежала Окша в дом, выскребла из чугунка остатки каши — совсем немного, меньше горсточки получилось. Вернулась девочка на гумно, смотрит: птичка заблестела ярче, переливаться огнём начала. А хвостик-то у неё вовсе не мышиный — на змеиный похож, весь в чешуе да с остриём на конце. Цепляется птичка хвостом за стену, лезет вверх да чирикает весело. Не испугалась Окша, говорит:
— Хоть ты и зверь невиданный, а верно, как все, кушать хочешь! Спускайся, я тебя накормлю!
Спрыгнула птичка, поклевала каши — совсем хороша стала. Разгорелись перья огненным блеском, коготки серебром засветились, а клюв точно золотой стал. Запела птичка — а голос у неё совсем не птичий, на змеиное шипение похож, только с переливами, будто вода журчит да кипит в котле.
Долго птичка пела, а Окша слушала, шевельнуться не могла, до того хорошая песня была. А потом вдруг умолкла птичка, метнулась да улетела прочь с гумна. Пошла Окша в дом, легла спать. Ворочается, а сон не идёт — как уснёшь, когда живот пустой? Так и лежала до самых первых лучей.
А на рассвете в дверь стук раздался. На весь дом слышно: кто-то сильной рукой по доскам колотит. Испугалась Окша — свои так не стучат, значит, кто-то чужой явился.
Подошла к двери и спросила тихонько:
— Добрый ли человек пришёл?
Ничего ей не ответили, только что-то тяжко опустилось на крыльцо, даже дом вздрогнул. Посмотрела Окша в оконце: уходит от дома прочь человек. Лица не успела разглядеть, только одежду заприметила необычную — вроде бы холстина, а блестит на солнце, будто золотой нитью вышита.