Успокоил Данилу, смотрят представление. Черти покричали-покричали, да назад в коробку и убрались. Опять тихо стало. Данило сидел-сидел, как плюнет:
«Одно слово — галантерея!»
«Да ведь ты сам, Данилушко, говорил — раз люди сделали, так не может быть, чтобы зря. Вот нам эта штука и случилась, чтоб мы поняли — зачем она в мире нужна».
На следующий день долго они с галантереей возились, но орешек крепкий. Не хотят черти из коробки вылезать. Пошли Иван с Данилой потом к вечеру — по грибы, вернулись поздно, про коробочку-то и забыли. Ночью опять просыпаются — крик, гвалт, черти по двору скачут. За голову схватились — а ну хозяина напугают, вдруг от удивления заболеет. Бегом во двор, а на дворе прямо цирк. Черти под деревом выкобениваются, а у сарая хозяин на корточках сидит — смотрит. А потом как захохочет, повалился на землю, за живот держится. Кончили черти свой хоровод, хозяин ждет — еще хочет. А черти и носа не кажут. Тогда хозяин забурчал что-то себе под нос, сел к коробке и начал там что-то шебуршать — глядь, и опять все зашумело, закричало. Он опять сидит, хохочет. И только черти устанут, он опять их из коробки выгоняет — пляшите, дескать. Потом коробку взял, и с довольным бурчанием поволок к себе в лес.
Переглянулись Иван с Данилой, и тоже довольные спать пошли. Нашлось и галантерее дело — хозяина веселить, да, верно, и не только хозяина, а всю лесную братию.
Лежат Иван с Данилой, засыпают, представляют себе — сидит сейчас на полянке разный лесной народ, а перед ним черти пляшут, как в театре. Потом Данило говорит:
«Иванушка, а Иванушка…»
«Что, Данилушко?»
«А вот я все думаю — как же ты совсем чертей этих не испугался? А вдруг бы они настоящие были?»
«Да нет, Данилушко, черти на самом деле все как один видимость. Мы им, если их испугаемся, сами силу даем. А не дать им силу — так они и есть одна галантерея».
Возвращается Иван из леса, видит — Данило сидит у дерева, смотрит вокруг и плачет.
«Что с тобой, Данилушко?»
Тот слезы стирает, улыбнуться хочет — не выходит.
«Не получится, Ваня, у меня об этом сказать, да ведь и ты все видишь. Стоят деревья вокруг, солнышко заходит — и не могу, плачу, душа из меня прочь рвется. И сам думаю — куда рвется? А вон, видишь, облака наверху белые какие, да как высоко — и такое у меня понимание, когда гляжу на них, что мы с домом родным разлучены; словно бы там мы должны быть, а не здесь. Да и есть мы, наверное, там, а здесь только часть наша ходит, как в командировке. А опущу глаза — деревья любимые стоят, трава растет, дом наш стоит — каждое бревнышко свое, каждую веточку на дереве, как ребенка, готов на руках таскать, росой отпаивать — и как будто вот все оно, под руками — ан нет, отделено от нас и как будто обреченное какое, только ему до этого и дела нет, оно с этим званьем на свет выросло — а у меня внутри все переворачивается. А ведь красотища какая — век бы всю эту землю на руках носил, целовал да к сердцу прижимал; вот поверишь, нет, Ваня, умереть захотелось, самому в землю эту лечь, лишь бы только она через это живой осталась, от нас не отделенной, чтобы мы ее, как свое тело, чувствовали, а она — нас. А как вместе на все гляну — и небо тут, и земля, и я посередине сижу — то и вообще ни одного слова про это не выдумано только слезы из глаз. И горе в этом себе чувствую неизведанное, и сладость в этом несказанная, тесно сердцу в теле моем, хочет оно со всем этим миром слиться и обнять его». Замолк Данило, слезы на щеках, руками виновато разводит, на Ивана, как на мать родную, смотрит с просьбой:
«Прости, Ваня, видишь — не сказать мне обо всем этом». Обнял Иван Данилу, к груди прижал — пусть плачет, надо ему. Стоят, а под ногами земля, вокруг деревья, а над ними небо. И нечего тут больше сказать.
А то вдруг приехали к Ивану с Данилой индийские йоги. Один ногу за ухо засунул, другой ходит узлом завязаный, третий сердце остановил и все время электрические лампочки жует. Остальные еще пуще; и все при этом в чалмах, голые и намазаны подсолнечным маслом.
Главному лет пятьдесят, носят за ним раскладушку, раскладушка вся гвоздями утыкана — так он, прежде чем сесть, по гвоздям пальцем проводит, чуть что не так — хлобысть слуге по лбу, зачем, дескать, дал гвоздю притупиться; и пока тот гвоздь обратно не заточат — ни за что не сядет.
Иван с Данилой тоже в грязь лицом не ударяют, быстро белую скатерть на стол, орешки разные да ягодки — встречают зарубежных гостей.
Сели за стол, ведут умные беседы. «У нас, в Индии, главный рассказывает, все давно уже вышли в астрал. Редко кого на улице встретишь, да и те приезжие. Теперь выводим в астрал коров. Думаю, что к концу столетия вывод коров будет окончательно завершен. Тогда начнем новую жизнь».