— Это ты принесла в дом беду, — возвестила Имейн.
Киврин похолодела. Она подняла голову — Имейн смотрела не на нее. На Эливис.
— За твои грехи нам послана эта кара.
Киврин ожидала увидеть на лице Эливис ужас или возмущение, но оно не выражало ничего. Хозяйка безучастно скользнула взглядом по свекрови, будто пребывая мыслями далеко отсюда.
— Господь карает прелюбодеев и весь их дом, — продолжала Имейн, потрясая перед Эливис своим молитвенником, — как ныне карает тебя. Ты своими прегрешениями навлекла на нас чуму.
— Это ведь вы послали за епископом, — ровным голосом ответила Эливис. — Это вас не устраивал отец Рош. Это вы пригласили в наш дом гостей, а с ними и чуму.
Круто развернувшись, она снова вышла в сени.
Имейн застыла как громом пораженная, потом деревянной походкой вернулась к своей скамье. Опустившись на колени, она вытащила из молитвенника реликварий и принялась рассеянно перебирать цепочку.
— А теперь расскажешь сказку? — спросила Агнес.
Имейн облокотилась на скамью и уткнулась лбом в ладони.
— Расскажи мне про непослушную девицу!
— Завтра, — пообещала Киврин. — Завтра я тебе расскажу.
Она понесла жаровню обратно в светлицу. Клирик снова впал в лихорадочный бред. Он метался, выкрикивая строки из заупокойной мессы, будто ругательства. Еще он постоянно требовал пить, и Рош, а потом и Киврин, ходили за водой к колодцу.
Киврин на цыпочках спускалась по ступеням со свечой в одной руке и ведром в другой, моля, чтобы Агнес ее не заметила. Но все уже спали — кроме леди Имейн. Старуха молилась на коленях, повернувшись к миру негнущейся непримиримой спиной. «За твои грехи нам послана эта кара».
Киврин вышла на темный двор. Где-то звонили два колокола, слегка не в лад, — вечерня или погребальный звон? Стоявшую у колодца полупустую бадью она вылила на камни и зачерпнула свежей воды. Потом, оставив ведро у двери в кухню, зашла внутрь, взять чего-нибудь поесть. На краю стола лежали тяжелые салфетки, которыми накрывали блюда, когда несли из кухни в дом. Киврин взяла одну, увязала в нее хлеба и холодного мяса, остальные прихватила под мышку и отнесла все наверх. Они с Рошем перекусили, сидя на полу у жаровни, и с первым же куском Киврин почувствовала, что ей становится легче.
Клирику тоже полегчало. Он снова задремал, потом его бросило в жаркий пот. Киврин обтерла его грубой кухонной тряпицей, он умиротворенно вздохнул и заснул совсем. Когда он проснулся, жар прошел. Подтащив сундук к краю кровати, Киврин с Рошем поставили там сальную лампадку и по очереди сидели с больным, уходя спать на подоконную лежанку. Выспаться как следует мешал холод, но Киврин все-таки подремала, прикорнув на каменном подоконнике, и с каждым пробуждением больному вроде бы делалось все лучше.
Она читала в материалах по XIV веку, что иногда вскрытый бубон помогал спасти человеку жизнь. Клирик уже не обливался потом, и хрипы с присвистами исчезли. Может быть, он и не умрет.
Некоторые историки полагали, что на самом деле от чумы погибло совсем не так много народу, как свидетельствуют источники. Мистер Гилкрист, например, настаивал, что цифры сильно преувеличены — в силу страха и неграмотности. И даже если источники не врут, все равно совершенно не обязательно в каждой деревне погибла ровно треть населения. Где-то умерли всего двое или трое. Где-то вообще никто не умер.
Они ведь сразу изолировали больного, как только поняли, в чем дело. И Роша ей в основном удается держать подальше от кровати. Все возможные меры приняты. До пневмонической формы пока не дошло. Может быть, этого хватит, и чуму удалось зарубить на корню. Нужно сказать Рошу, чтобы деревню закрыли, никого не пускали, и тогда, возможно, напасть обойдет их стороной. Так бывало. Целые деревни оставались нетронутыми, а в некоторых областях Шотландии о чуме вообще слыхом не слыхивали.
Видимо, Киврин задремала. Когда она проснулась, за окном брезжил рассвет, а Рош куда-то ушел. Она посмотрела на кровать. Клирик лежал не шевелясь, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. «Умер, — подумала Киврин. — А Рош отправился копать могилу». Но не успела она додумать эту мысль, как увидела, что покрывало на груди клирика все-таки слегка колышется. Она пощупала пульс. Частый, но очень слабый, едва уловимый.
Снаружи донеслись удары колокола, и Киврин поняла, что Рош, видимо, пошел читать заутреню. Натянув на нос повязку, она склонилась над кроватью.
— Отче… — позвала она негромко. Клирик не шелохнулся. Киврин положила ему руку на лоб — жар снова спал, но кожа на ощупь была совсем плоха. Сухая, как бумага, и кровоподтеки на руках и ногах еще больше потемнели и расползлись. Отвратительно распухший лиловый язык вываливался между зубами.