— Отвечай! — шипит он и так сильно упирается револьвером мне в щеку, что я вынужден отступить на шаг. Капли дождя падают Нико на лицо, но он их не замечает.
Споткнувшись и потеряв равновесие, я едва не падаю на ближайший куст. Спину мне больно колет обломанная ветка, но я не чувствую ее. Оттого, что я вижу и слышу Нико, кажется, что я опять очутился на гоночном треке. Сотня тысяч болельщиков снова вскакивают на ноги, они приветственно размахивают руками и тычут пальцами. В нас. В меня. И шмель. Хлоп, хлоп, хлоп. За Бойлом захлопываются дверцы кареты «скорой помощи».
— Ты слышишь?
Голос Нико возвращает меня к реальности. Ствол револьвера царапает мне щеку, но я по-прежнему ничего не чувствую. Совсем ничего. Вот уже много лет.
— Где Бойл? — спрашивает он.
— Я не зна…
Его левая рука бросается вперед, как кобра, вонзающаяся в грудь. Он хватает меня за рубашку и тянет к себе. Потом Нико разворачивается влево, делает мне подножку, и я, разбрызгивая грязь, падаю на спину прямо в лужу. Нико садится сверху, придавив коленями мои руки. Револьвер от моей щеки он так и не убрал.
— Я нашел твое письмо, — рычит он, и я вижу уголок меню китайского ресторанчика, торчащий из внутреннего кармана его армейской куртки. — Где Бойл?
Я хочу сказать ему, что письмо ненастоящее… что Римлянин… и первая леди… и что я не хочу умирать. Но после того как я восемь лет представлял себе это мгновение, представлял, как наконец столкнусь с Нико лицом к лицу… и что я ему скажу, и где буду стоять, и как скрещу руки на груди, и что сделаю, если он попытается ударить меня… Как я уклонюсь от его удара в последнюю секунду, как на этот раз я буду готов, и он промахнется… А потом, не успеет он даже глазом моргнуть, я подскочу и вцеплюсь ему в горло обеими руками, и стисну его изо всех сил, и он захрипит и начнет задыхаться… И как под моими пальцами захрустит его трахея, и мы упадем на землю, и он будет молить меня о пощаде… Но с моих губ срываются единственные слова, которые я хотел сказать ему с того самого дня, как он изуродовал мое лицо. Тот единственный вопрос, ответить на который не могли ни врачи, ни психотерапевты, ни президент, ни моя семья, ни друзья, ни родители, ни даже я сам.
— Нико, — выдыхаю я, — почему ты поступил со мной так?
Он склоняет голову к плечу, словно прекрасно понимает, что я имею в виду. Потом на лбу у него собираются морщинки. Он не слышал ни слова из того, что я сказал.
— Я знаю, что ты поддерживаешь с ним связь, — говорит он. — Вот почему Господь направил пулю в твою сторону. Рикошет. Вот почему ты сломался.
— Это неправда! — кричу я, ощущая, как во мне поднимается новая волна слепой ярости.
— Это правда! Книга Судеб уже написана! Все происходящее предопределено! — упорствует Нико, обдавая меня горячим, смрадным дыханием. — Ты встал на одну сторону со Зверем! Пуля, которую ты получил в лицо… твоя судьба уже написана… такова воля Господа!
— Нико, они обманули тебя!
— Разве ты не разговаривал с ним? Разговаривал?! Видишь… это правда! — кричит он, прочитав ответ у меня на лице и тыча стволом револьвера в мою щеку. — Господь дал тебе шанс на искупление, но ты наплевал на него! Вот почему Он привел меня сюда — чтобы я закончил Его работу! И увидел твою кровь! — безумствует Нико, и палец его начинает сгибаться на спусковом крючке.
Я пытаюсь сопротивляться, но он слишком силен. Все, что я вижу, это неясный силуэт Нико надо мной, тусклый свет фонарей позади него… Его голова защищает меня от дождя, а четки на шее раскачиваются, как карманные часы в руке гипнотизера. Он взводит курок.
— Тебе будет больно, Уэсли.
Он приподнимает меня и тянет к себе.
Я зажмуриваюсь от неожиданной вспышки света и слышу…
— О боже! О-он у т-тебя тоже есть, — запинаясь, шепчет Нико, и рука его начинает дрожать. Я вижу, как блестят в темноте его глаза.
— О чем ты? Что случилось? — не понимаю я.
— На фотографии этого не видно… но с такого расстояния… — бормочет он, в упор глядя на мое лицо. — Теперь мне все понятно, — заявляет Нико. — Твои шрамы! То, как они пересекаются… как они располосовали твою плоть… один врезается в другой. В газетах писали, что они похожи на перекрещивающиеся железнодорожные колеи, но на самом деле это безупречный… безупречный… безупречный… безупречный крест! — вскрикивает он. — Ну конечно! Матерь Божья, как же я мог не… Ты не должен был умереть в тот день, Уэсли, — ты должен был родиться! — Запрокинув голову и глядя в темное небо, он добавляет: — Ты изменил и преобразил его, правда? Мои действия… подчинялись Твоей воле. В этом и состояла его роль — крестоносец, — упорствует он, по-прежнему задрав голову к небу и пробормотав короткую молитву.