— Ну и как тебе живется на склоне лет? — подшучиваю я, хотя Кенни едва стукнуло шестьдесят.
Лукаво прищурившись, он жестом приглашает нас в гостиную, которую, скорее, следовало бы именовать художественной студией. Посередине в окружении четырех кресел в миссионерском стиле стоит сосновый столик для коктейлей, а стены от пола до потолка увешаны десятками черно-белых фотографий в строгих музейных черных рамочках. Подойдя ближе, я с удивлением вижу, что хотя большинство из них сняты в чисто журналистской, беспристрастной и искренней манере, которой так славятся фотографы Белого дома, на снимках запечатлены молодые невесты, бросающие букеты, и хорошо одетые женихи, которых угощают свадебными тортами.
— Ты что, теперь работаешь на свадьбах? — спрашиваю я.
— Шесть президентов, сорок два короля, бесчисленные послы и посланники… и свадьба Мириам Мендельсон вкупе со встречей выпускников ее бывшего класса, — с восторгом и без малейшего стеснения заявляет Кении.
— Ты серьезно?
— Не смейся, Уэс, я работаю два дня в месяц, а все остальное время катаюсь на лодке и ловлю рыбу. Все, что от меня требуется, — это чтобы они выглядели, как чета Кеннеди.
— Они действительно красивые, — уверяет Лизбет, внимательно рассматривая фотографии.
— Они и должны быть такими, — откликается Кенни, бережно поправляя одну из рамочек. — Я вкладываю в них душу. Мне думается, жизнь торжествует не только в Белом доме… Как вы считаете?
Я киваю в знак согласия. Равно как и Лизбет, которая протягивает руку и поправляет другую рамочку. Позади нее, на приставном столике, я вдруг замечаю одну из самых знаменитых фотографий Мэннинга, сделанных Кенни: на контрастном черно-белом снимке Мэннинг стоит на кухне Белого дома, поправляя галстук перед своим отражением в серебряном кувшине для воды. Это был его первый торжественный обед в ранге президента Соединенных Штатов Америки. Повернувшись спиной к стене, увешанной фотографиями женихов и невест, я вижу светловолосую королеву красоты, которая через плечо смотрит на себя в зеркало и восхищается косой, уложенной на французский манер. Новый снимок столь же хорош, как и прежний. Может быть, даже лучше.
— Как поживает царь-рыба? — спрашивает Кенни, имея в виду Мэннинга. — Все еще злится на меня за ту фотографию?
— Он больше не злится на тебя, Попай.
— В самом деле? Ты сказал ему, к кому едешь в гости?
— Ты спятил? — ядовито замечаю я. — Ты хотя бы представляешь, как он зол на тебя?
Кенни весело хохочет. Ему прекрасно известно, какое место в социальной иерархии в доме Мэннинга он занимает.
— Некоторые истины остаются неизменными, — бормочет он и берет со стола, на котором стоит фотография Мэннинга, толстую папку-скоросшиватель на три кольца. — Лучше всего продаются машины белого цвета… Стриптиз-клубы закрываются только в случае пожара… И президент Мэннинг никогда не простит человека, который дал ему это…
Раскрыв папку, Кенни демонстрирует нам закатанную в пластик копию самого знаменитого снимка президента — после того, на котором Трумэн держит в руках газету с заголовком «Дьюи побеждает Трумэна», — черно-белую фотографию Трусливого Льва: Мэннинг во время покушения, с раскрытым в безмолвном, крике ртом, посреди столпотворения, прикрываясь, как живым щитом, супругой исполнительного директора.
— Господи, я же помню, как увидела ее на первой странице на следующий день после покушения! — восклицает Лизбет, которая уже уселась в одно из кресел, когда Кенни кладет папку-скоросшиватель ей на колени. — Это же… это же история…
— В какой газете? — деловито интересуется Кенни.
— «Палм-Бич пост», — отвечает Лизбет, поднимая голову и глядя на него.
— Точно, это была моя работа. Еще несколько тысяч долларов, которых я так и не увидел.
Видя недоумевающее выражение на лице Лизбет, я поясняю:
— Поскольку в то время Кенни работал на «Ассошиэйтед пресс», они заработали кучу денег на продаже перепечаток.
— Сотни газет и сорок девять обложек крупных журналов… а в результате я получил жалкие гроши, — жалуется Кении. — А вы знаете, что NASCAR наняла какого-то парнишку из колледжа, чтобы он сделал несколько снимков для их веб-сайта? Он был свободным художником, счастливый засранец. Заработал восемьсот тысяч долларов — восемьсот тысяч — и не сумел сделать нужный снимок!
— Да, а кто получил Пулитцеровскую премию за всю серию? — мимоходом замечаю я.
— Пулитцеровская премия? Это была лишь подачка, — перебивает меня Кенни. — Когда началась стрельба, мне было не до того, чтобы нажимать на затвор. Я запаниковал и случайно нажал на спуск. Мэннинг попал всего на три кадра. — Повернувшись к Лизбет, он добавляет: — Все произошло так быстро, что если бы я отвернулся на мгновение, то у меня ничего бы не вышло, я бы проворонил такой момент!