— Ты спятил? — взорвался Михей.
— Они опознали тебя, Михей.
— О чем ты говоришь? Этого не может быть!
— В самом деле? Тогда что, черт возьми, это такое? — заорал О'Ши, стуча стволом пистолета по пустому пластиковому кармашку.
— Да здесь могло быть что угодно…
— Не в этом кармашке, а под ним! — прошипел О'Ши и перевернул чистую страницу, за которой обнаружилась очередная фотография. — Может быть, станешь уверять меня, что это не ты? — язвительно поинтересовался он, показывая на групповой снимок, на котором, если приглядеться повнимательнее, можно было безошибочно узнать Михея, скромно стоящего в сторонке.
— Это… это невозможно… мы выкупили все до единой фотографии… просмотрели все записи…
— Очевидно, Кенни решил приберечь несколько штук для своей частной коллекции! Ты что, ничего не понял, Михей? Уэс все знает! Он ухватился за кончик ниточки, и когда он размотает весь клубок, то ты предстанешь перед ним во всей своей очаровательной наготе!
— Подумаешь, большое дело. Ну, зададут они мне несколько вопросов. Ты же знаешь, что я им ничего не скажу. Но вот это… Ты хоть понимаешь, что своей дурацкой стрельбой вызвал лавину, которая может похоронить под собой всех нас?
— Не волнуйся, — спокойно ответил О'Ши. — Я постараюсь так расположить тела, что полиция наверняка решит, что здесь произошло обычное ограбление.
— Тела? — непонимающе переспросил Михей. — О чем ты толкуешь? У тебя что, несколько трупов?
О'Ши приподнял пистолет, и ствол его смотрел прямо в грудь напарнику.
Крепко вбитые в подсознание инстинкты дали о себе знать, и Михей метнулся вправо, а потом, подобно дикой кошке, прыгнул на О'Ши. Он слегка согнул пальцы, так что они стали похожи на когти, явно намереваясь выцарапать О'Ши глаза.
Со стороны это выглядело довольно-таки впечатляюще. Михей был очень быстр, отметил краешком сознания О'Ши. Но все-таки недостаточно, чтобы увернуться от пули.
В эту самую секунду полуденное солнце Ки-Уэста коснулось его светлых волос, отчего они вспыхнули золотистым ореолом вокруг его головы.
— Прости, Михей.
Снова раздалось негромкое шипение. Потом сдавленный стон.
И Троица стала Двойкой.
Глава семьдесят первая
— Только не говори, что потеряла его. Не расстраивай меня.
— Я не теряла его, — заявила Лизбет своему редактору, прижимая к уху сотовый телефон. Она разговаривала на ходу и только что вошла в здание редакции через главный вход. — Я просто отпустила его.
— Я разве не предупреждал, чтобы ты не говорила таких слов? Ты что, слушаешь меня и не слышишь? — поинтересовался Винсент. — В чем состоит незыблемое правило номер один?
— Всегда поддерживай разговор.
— Отлично. Вот тебе незыблемое правило номер двадцать шесть с половиной: никогда не выпускай Уэса из своего чертова поля зрения!
— Тебя там не было, Винсент, и ты не видел, как он расстроился. За пятьдесят минут — за все время полета обратно — единственное, что он сказал мне… — Лизбет умолкла.
— Лизбет, ты здесь? — встревожился Винсент. — Я тебя не слышу.
— Здесь я, здесь. Где же мне еще быть? — ответила она, помахав рукой охраннику и направляясь к лифту. — Пятьдесят минут мертвой тишины! Парень не смотрел в мою сторону, отказывался говорить со мной, даже не обругал меня ни разу. И можешь поверить, я предоставила ему для этого все возможности. Он просто смотрел в окно, делая вид, что меня здесь нет. А когда высаживал меня у редакции, то даже не попрощался.
— Ладно, он на тебя обиделся. Ты задела его чувства.
— В самую точку. Но вся штука в том, что я не просто задела его чувства. Он слишком давно занимается своим делом, чтобы его мог по-настоящему задеть какой-то репортер, но вот выражение его лица… Я сделала ему больно.
— Лизбет, избавь меня от этой сентиментальной чепухи — ты всего лишь делала свою работу. Хотя подожди, я ошибся. Если бы ты действительно делала свою работу, то в ту же секунду, как он тебя высадил, развернулась бы и последовала за ним.
— На чем? Он уехал на моей машине.
— Ага. Получается, он угнал твою машину?
Лизбет выдержала паузу.
— Нет.
Теперь пришла очередь Винсента держать паузу, и она была очень долгой.
— О господи, ты сама отдала ему свой автомобиль? — заорал он. — Незыблемое правило номер двадцать семь: не позволяй себе расчувствоваться. Незыблемое правило номер двадцать восемь: не влюбляйся в мечтателя. И правило номер двадцать девять: не позволяй грустным обезображенным парням задевать струны своего сердца и мучиться сознанием вины оттого, что они грустные и обезображенные!