— Восславим Его! — повторил Нико. — Он сказал, что, когда вы придете, искупление…
— Искупление наступит, — пообещал Римлянин. — Как гласит Книга.
Впервые Нико промолчал. Он опустил скрипку на пол и склонил голову.
— Все так, сын мой… — Римлянин сопроводил свои слова кивком головы. — Разумеется, перед искуплением давай начнем с небольшого… — Он подошел к комоду и взял в руку четки. — …покаяния.
Опустившись на колени, Нико подложил ладони под щеку и опустил голову на край матраса, став похожим на спящего ребенка.
Римлянин не удивился. Нико поступил точно так же, когда они нашли его в приюте. И оставался в таком положении почти двое суток, после того как покончил с отцом.
— Позже у нас еще будет время для молитвы, Нико. А прямо сейчас я хочу, чтобы ты рассказал мне кое о чем всю правду.
— Я всегда говорю правду, сэр.
— Мне это известно, Нико.
Римлянин присел на противоположный край кровати и положил четки между ними. Лучи заходящего солнца острыми искорками отразились от граней красного стекла. Не поднимаясь с колен, как зачарованный, Нико наблюдал за игрой света. Из своего кожаного портфеля Римлянин достал черно-белую фотографию и швырнул ее на кровать.
— А теперь расскажи мне все, что ты знаешь об Уэсе Холлоуэе.
Глава двадцать шестая
— Привет, как дела? — жизнерадостно пою я в трубку своего сотового, пока Клаудия прожигает меня взглядом от дверей в копировальную комнату.
— Ты узнал, кто это? — спрашивает Бойл на другом конце линии. Голос его звучит резко и пронзительно, чеканя каждый слог. Он явно в нетерпении. И очень сердит.
— Разумеется. Рад тебя слышать, Эрик.
Я специально воспользовался его старым псевдонимом вместо Карла Стюарта. Ему ни к чему знать, что и его я тоже вычислил.
— Ты один? — спрашивает он.
Клаудия еще выразительнее поджимает губы и наклоняет голову, испепеляя меня взглядом.
— Конечно, Клаудия здесь, рядом…
— Держись от этого дела подальше, Уэс. Это не твоя драка. Ты меня слышишь? Это не твоя драка.
Связь прервалась. Голос Бойла пропал. Он повесил трубку.
— Нет, все просто прекрасно, — говорю я в мертвый микрофон. — Увидимся. До встречи.
Я, конечно, не лучший в мире лжец, но достаточно хороший, чтобы убедить Клаудию, что ничего особенного не случилось.
— В чем дело? — ядовито интересуется она.
— Это… звонил Мэннинг. Он сказал, что ему понадобится еще несколько минут…
Сузив глаза, она обдумывает услышанное. У меня за спиной факс с ворчанием возрождается к жизни. Я подпрыгиваю от неожиданности. Такое ощущение, что в меня снова стреляли.
— Что такое? — подозрительно спрашивает она.
— Ничего… просто… звук напугал меня.
Почти целый год после покушения громкие выхлопы автомобильных глушителей, грохот захлопываемых дверей… даже перестрелки в кино… все громкие звуки заставляли меня заново переживать те ужасные мгновения, когда Нико стрелял в президента. Врачи говорили, что со временем это пройдет. И это действительно прошло. А сейчас вновь вернулось.
Клаудии знакомо это выражение у меня на лице. Она делает паузу и продолжает гораздо более мягким, но по-прежнему безапелляционным тоном.
— Тебе уже давно пора быть там.
Вся ее жизнь подчинена одной цели.
— Уже иду… просто я все-таки хочу получить этот список. Вы же знаете, он предпочитает помнить имена, — добавляю я, приписывая Мэннингу очередную добродетель. Эта уловка позволяет мне выиграть несколько секунд.
К тому времени, когда я поворачиваюсь к факсу, титульная страница уже прошла. Как и половина последней.
Я хватаю левый угол страницы, пока она, сворачиваясь в трубочку, выползает из аппарата, а потом вытягиваю шею, пытаясь читать вверх ногами. В верхнем углу значится — «Вашингтон пост». Насколько я могу судить, это что-то связанное с комиксами. Хагар де Хоррибл… Битли Бэйли.[18] Но когда картинка с Битли Бэйли выползает из машины, я вижу, что на пустом месте справа от рисунка что-то написано: буквы неровные и прыгающие, как если бы кто-то писал на приборном щитке движущегося автомобиля. Для нетренированного глаза эти каракули совершенно нечитабельны. К счастью, мои глаза проходили необходимую тренировку в течение многих лет. Почерк Мэннинга я узнаю где угодно.
Губ. Роше… М. Хитсон, — читаю я про себя.
Слова на следующей строке кажутся еще более бессмысленными. Хозяйка — Мэри Энжел.
Роше — бывший губернатор Нью-Йорка, но кто такие Хитсон или Мэри Энжел? Никаких ассоциаций.
С шипением из машины выползает остаток страницы, на ней больше нет ничего, кроме комиксов. Пинатс, Гарфилд и Блонди.