Ноги у меня подкосились. Я крепче ухватился за перила.
— Каспар?
Он усмехнулся резко, отрывисто, словно ворона каркнула.
— Hier bin ich. Вот и я.
LXV
Рейнланд-Пфальц, Германия
Ник не знал, когда проснулся. В номере мотеля стояли сумерки — плотные занавеси не пускали внутрь свет пасмурного дня. Всю последнюю неделю он прожил в этом блеклом мраке — в свете вагонов, уличных фонарей, автомобильных фар и голых лампочек. Муха, тонущая в янтаре.
Но янтарь был холоден, а Ник чувствовал благодатное тепло, излучаемое одеялами, простынями, Эмили. Сорочка на ней задралась во сне, и она прижималась к его животу голой спиной, их тела сомкнулись в одном изломе.
Жар ее тела наполнил его огнем желания. Он раздвинул волосы у нее на затылке, чтобы поцеловать в шею, он гладил ее обнаженную руку, выпростанную из-под одеяла. Она повернула к нему голову, ее губы искали его. Он увидел, что ее глаза закрыты, и отпрянул от нее, но она обхватила рукой его шею и притянула к себе, закрыла его рот своим.
Желание перешло в страсть, он провел рукой по ее бедру, потом ухватил за ноги, притянул к себе, давая почувствовать, как напрягается его плоть. Она застонала, повела его руку вверх по своему телу, чтобы он ощутил упругость ее грудей через ткань сорочки.
Потом она перевернулась на спину и потянула его на себя. Он не сопротивлялся.
Проснувшись в следующий раз, он обнаружил, что лежит в кровати один. Головная боль прошла, но он был голоден как волк. Эмили оделась и теперь сидела перед комодом, который превратила в туалетный столик. Перед ней лежала украденная из библиотеки книга и расчерченный клочок бумаги размером с почтовую открытку. Она что-то писала на нем карандашом.
Ник сел. Его опутал клубок воспоминаний, которые могли быть его снами, и снов, которые дай бог чтобы были воспоминаниями. Он покраснел.
Эмили посмотрела на него и застенчиво улыбнулась.
— Выспался?
— Ммм… — Он вгляделся в ее лицо — нет ли в нем следов сожаления, и вскоре то же самое прочел и в ее взгляде.
— Я не хочу, чтобы ты думал… — начала она. — Я знаю, что не должна была…
— Нет. — Кажется, он говорил не то, что нужно. — Я хочу сказать: да, ты была должна. Не должна…
— Я не хочу стоять между тобой и Джиллиан.
Беспорядочные мысли Ника резко застопорились.
— Джиллиан?
— Я знаю, кто она для тебя.
— Нет, не знаешь. — Ник сбросил с себя одеяло и поднялся голый. Эмили смущенно отвернулась. — Ты что думаешь, когда мы ее найдем, я собираюсь подхватить ее на руки и умчаться в сторону заката?
Она откинула голову и заглянула ему в глаза.
— Тогда для чего ты все это делаешь?
Ник выдержал ее взгляд и понял, что не знает ответа на этот вопрос.
— Я приму душ.
Душа в мотеле не было — одна ванна. Он поплескался как мог в теплой воде, потом оделся. Когда он вышел, Эмили сидела, скрестив ноги, на застеленной кровати, а вокруг нее лежали книги и листы бумаги.
— Ну, что нашла?
— Я пытаюсь установить связь между Гутенбергом и Мастером игральных карт.
Этот разговор вроде бы укрепил невысказанное соглашение. Эмили расслабилась, Ник сел на уголке кровати.
— Мы должны исходить из того, что Джиллиан не видела страницу, которую мы восстановили. Она, вероятно, пошла по другому следу.
— Верно.
Ник вгляделся в большой лист, разложенный на кровати. Он был расчерчен неровной сеткой, перекошенной складками. Большинство квадратов были пусты, а в заполненных он увидел сделанные скорописью загадочные записи: «л. 212лс. Низ в центре, то же». В левом столбике снизу были изображены персонажи игральных карт.
— Что это?
— Это таблица книг и рукописей, в которых есть иллюстрации, похожие на рисунки игральных карт. Здесь перечислено, где какие картинки встречаются. Одна из таких книг — принстонская Библия Гутенберга, о которой я тебе говорила.
Ник соскочил с кровати и подошел к низенькому столику у двери — на нем стояли чайник и коробочка с чайными пакетиками.
— Что-то я не понимаю. Если смысл работы Гутенберга состоял в том, чтобы все экземпляры были одинаковыми, то разве иллюстрации не должны быть повсюду одними и теми же?
Эмили покачала головой.
— Как и многие революционеры, Гутенберг одел свое изобретение в очень старомодные одежды. Люди боятся перемен. Он не продавал ничего нового. Он пытался убедить людей, что изобрел еще один способ делать нечто им давно знакомое. В нашем случае — рукописи. Точно так же и первые автомобили были похожи на коляски.