Судеб таинственная связь
В июне 1957 года в военно-морскую базу Байково, расположенную на курильском острове Шумшу, зашли за пресной водой три рыболовных сейнера. К этому времени я служил здесь уже третий год из семи и хорошо знал все местные обычаи и порядки. А потому, едва сейнеры ошвартовались, достал из кладовки ящик с махоркой (нам ее выдавали по норме, но мы курили папиросы, а махорку держал и про запас), набил ею рюкзак и поспешил на пирс. Зачем? Да затем, что так называемый бартер, которым ныне прожужжали все уши, давно процветал у нас.
Схема этого бартера была такова: берешь махорку, спирт или еще что-то, пригодное для обмена (конъюнктуру мы знали как таблицу умножения), и предлагаешь рыбакам или краболовам, которые постоянно заходили по разным надобностям в нашу базу. Те и другие, мотающиеся в море месяцами и частенько сидящие, что называется, на голодном пайке, с руками отрывали и махорку, и тем более спирт. Взамен же — бери не хочу — разнообразные морепродукты: селедка всевозможных сортов, крабы, осьминоги, просто свежая рыба. Нам, сидевшим в основном на сухом и консервированном, эти вещи были как манна небесная.
Отягощенный рюкзаком, я подошёл к пирсу и возле него носом к носу столкнулся с молодым парнем (да и мне тогда шел всего двадцать пятый), внешний вид которого не оставил меня равнодушным. Помните сцену из «Тараса Бульбы», когда Тарас с сыновьями приезжает в Сечь и натыкается на спящего посередине дороги казака? «Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура!» — сказал Бульба.
Примерно такие же чувства испытал и я, потому что встречный был колоритен, как персонаж приключенческого романа: в громадных рыбацких сапогах, в телогрейке, надетой на голое тело, с рыжим чубом, он напоминал пирата, а не рыбака. Ко всему прочему парень держал в руках оцинкованный банный таз, и эта принадлежность его экипировки возбудила во мне сильнейшее любопытство. Куда он — с тазом-то?
Выдвинуть какое-либо предположение на этот счет я не успел. Мы поравнялись, и парень озабоченно спросил:
— Слышь, друг, где тут у вас магазин?
Я объяснил где и, не удержавшись, поинтересовался:
— А чего это ты в магазин с тазом-то?
— Да за спиртом! Под руку ничего не попало, вот и схватил таз.
— А-а… — протянул я изумленно, ибо впервые в жизни видел человека, идущего за горячительным с тазом. (Спирт в магазине продавали в розлив, из бочки).
— Ты с сейнеров? — спросил я.
— Ну?
— А я к вам, хочу вот шило на мыло обменять — махорку на селедку.
— Махорку? — оживился парень. — Махорка нам нужна. Ты вот что: подождать можешь? Я только до магазина и обратно. Вернусь, мы тебе этой селедки хоть тонну отвалим!
— Добро, — сказал я, — Иди, а я пока посижу вон на том кнехте.
Минут через двадцать парень вернулся, неся перед собой на вытянутых руках наполненный таз. Сколько спирта туда влезло — не знаю, а стоил он сто девять рублей с копейками за литр (я в то время получал около пяти тысяч в месяц, а рыбаки — десятки тысяч за замет).
А еще через несколько минут мы произвели обмен, устроивший обе договаривающиеся стороны, и присели на пирсе покурить.
Парня звали Юрием, а фамилия у него была странная — Юша. Оказалось, что он — бывший подводник и уже второй год работает боцманом на сейнере. Базируются они в Корсакове на Сахалине, а рыбу ловят в основном в Охотском море, потому как там ее — непочатый край.
Мы знали, что встреча наша — случайна и мимолетна. Сейчас сейнеры кончат брать воду и опять уйдут в море. Может быть, навечно. Может, роковой девятый вал подстережёт их возле бурного мыса Лопатка или в коварном Татарском проливе и накроет своим многотонным драконьим гребнем. А я останусь в своей базе и буду вскакивать по ночам по тревоге — то по боевой, то по предупреждению цунами; буду пулей вылетать на улицу, когда остров вдруг затрясёт подземная огненная сила (пятьсот с лишним толчков в год, правда, в основном слабых), и ждать месяцами самолета с материка, который доставит письма и газеты.
— Ну, бывай, — сказал Юрий, когда раздалась команда сниматься со швартовых.
— Бывай, — ответил я.
Мы пожали друг другу руки и пошли каждый в свою сторону — он в душное чрево родного сейнера, а я в свой дивизион.
Демобилизовавшись в 1958-м, я наследующий год решил поступать в МГУ.
И вот август 59-го, толпы абитуриентов на Стромынке, 32, где находилось общежитие гуманитарных факультетов, и на Моховой, где сдавались вступительные экзамены. Жара немилосердная, зубрежка с утра до ночи, набеги на буфет и на близлежащий магазин за кефиром и семикопеечными булочками. В один из таких набегов и произошла неожиданная встреча. Я увидел Юрия, едва вошёл в буфет. Он стоял в очереди — в кремовой рубашке с короткими рукавами (их тогда называли «бобочками»), во флотских клешах, подпоясанных ремнем от офицерского кортика. Татуировка на предплечье левой руки — парусник.