Но, как выяснилось, немножко побеспокоиться все же следовало. Нет, ничего особенно страшного не произошло: просто на одну минуту - всего-то лишь на одну минуту! - в палату, вверенную ее попечению, проникло постороннее-лицо. На постороннем-этом-лице был белый халат, и двигалось оно со всевозможной осторожностью. Оно подошло к постели беспамятной Эвридики, наклонилось к ней и поцеловало - причем в самые что ни на есть уста! Эвридика открыла глаза: Петр стоял перед ней.
- Орфей, - шепотом сказала она и шепотом же добавила: - Я тебя люблю.
- Это я тебя люблю, - поправил Орфей, приложил палец к губам и на цыпочках отправился к двери. У двери он, конечно же, обернулся: так всегда поступают Орфеи. Нянька Персефона вздрогнула.
- Да, милая, да? - она поняла, что проснулась поздно.
- Бабуленька, дорогая, у меня к Вам огромная просьба! - Эвридика села на постели.
Нянька Персефона настолько опешила, что засомневалась, проснулась ли она вообще.
- Вы не могли бы позвонить одному человеку? Мне очень нужно!
"Бредит", - успокоилась нянька Персефона и улыбнулась бывшей у нее просветленной улыбкой.
- А чего же не позвонить-то? Позвоню... По какому только телефону, не знаю.
Эвридика наизусть сказала телефон: почти одни восьмерки.
-А Вы не запишете, бабуленька?
- Да я и так не забуду. - С железной, надо отметить, уверенностью. Сказать-то что?
- Сказать? Сказать вот что... Только, бабуленька, если ответит мужчина! Если женщина, то ничего не говорите, не говорите даже от кого...
- И-и, милая! - покачала головой нянька Персефона.
- Значит, так. Скажите ему, что я прошу все отменить. Пусть все отменит.
- А чего отменить? - нянька Персефона успокоилась полностью и окончательно.
- Все. Просто все, он поймет.
- Он-то, может, и поймет, да я ничего не понимаю... - Нянька Персефона развела руками.
- Вам, бабуленька, ничего и не надо понимать! Вы только позвоните ему и скажите то, о чем я прошу!
- Зовут как его?
- Не знаю я, - устало проговорила Эвридика и откинулась на подушку. Через минуту подняла голову: нянька Персефона не двигалась.
- Ну что же Вы, бабуленька?
- Успокойся, успокойся, милая моя, все ж хорошо, - заувещевала нянька Персефона, улыбаясь что есть мочи.
- Да ничего нет хорошего! - Эвридика начинала раздражаться. - Вы не пойдете звонить?
- Зачем? Незачем нам звонить, милая, зачем нам звонить...
- Затем, - почти плакала уже Эвридика, - что жизнь моя в опасности, понимаете Вы?
- Нету никакой опасности, детонька, нету никакой, яхонтовая!
- О, господи! - застонала Эвридика: экая фальшивая бабка! - Я тогда сейчас сама встану и пойду звонить, Вы слышите меня? - И она приподнялась на локте.
- А вот этого нельзя, - ласково сказала нянька, - не то я персонал позову. Ты лучше мне скажи по-простому, чего говорить, я и передам.
- Да ведь я уже сказала! Надо попросить его все отменить и... ну хорошо; передайте, что я больше не хочу умирать, а если уже поздно, пусть... пусть придумает сам, пусть раскрутит все обратно!
- Передам, - засуетилась нянька Персефона, - сейчас же и передам. А ты лежи, детонька, лежи, яхонтовая... - Она бочком пошла из палаты.
- Телефон! - крикнула вслед Эвридика. - Телефон Вы ведь забыли уже!
- Помню, милая, - вернулась нянька Персефона, - как тут забудешь, когда восьмерки одни!
Эвридика опять откинулась на подушку. Дело было сделано. Ужасно захотелось спать, но спать нельзя, надо терпеть и ждать. Нянька Персефона вернулась минуты через три, позвонив Аиду Александровичу.
- Ну что, бабуленька?
- Все отменит. Все как есть отменит, голубонька моя!
- Он так и сказал?
- Так прямо и сказал - слово в слово: все, дескать, отменю, пусть не волнуется, лежит себе спокойно и выздоравливает... а я, говорит, ее скоро навещу.
- Навестит? - подпрыгнула Эвридика.
Нянька Персефона закивала, глядя в глаза Эвридике: уникально просто фальшивая бабка!
- А голос у него какой был?
- Да какому ж ему быть? Мужской и был голос: мужской он и есть мужской...
- Низкий или... или высокий? - все свои силы вложила Эвридика в последнее слово - и попалась бабка!
- Высокий... Высо-о-кий такой, нежный, что у барышни.
- Вы не звонили! - крикнула Эвридика и вскочила с постели. Бабка заверещала, кнопки занажимала, руками замахала. Эвридика оттолкнула ее: Пустите меня! Вы недобрый человек, Вы... Вы бабка! Я же просила Вас... - она боролась с нянькой Персефоной, оказавшейся сильной, как мужик. - Я просила, от этого, может быть, жизнь моя зависит, пустите!
Она медленно приближалась к двери, распахнула ее - кольцо... Кольцо сестер, злых, как продавщицы, кассирши, официантки, - с дежурной врачихой, вроде, во главе! И тут Эвридика вспомнила, что именно с этой сферой - сферой обслуживания - у нее никогда не получалось нормальных отношений.
- Мне надо позвонить, - спокойно сказала она. - А товарищ сиделка меня не пускает и сама не звонит. - Внезапно у Эвридики сильно закружилась голова - и ужасная, ужасная слабость потянула ее сесть... нет, лечь и умереть - прямо здесь, не сходя с места.
- Вам вставать нельзя вообще, Вы с ума сошли!
И они надвигались - все сестры мира, все продавщицы, кассирши, официантки... вся сфера обслуживания шла на Эвридику, чтобы сбить ее с ног, затоптать, растерзать... И тогда она взвыла диким каким-то, степным голосом, бросилась вперед - зверь, волчица! - и с остервенением прорвала кольцо врагов, рыча и давясь своим рыком... выскочила на лестницу и понеслась вниз, дальше, дальше - на улицу, на воздух. Она знала: за ней бегут, а шлепанцы ужасно мешают... Эвридика сбросила их... первый этаж совсем темный... вестибюль... ошалевшая вахтерша, бди-и-ительная... а дверь нараспашку: перед дверью - машина... ах, вы нам кефирчик привезли?..
Ух, какой жгучий снег! Вот-в-детстве-я-так-мечтала-босиком-по-снегу-даслучая-не-было - и понеслась по тротуару: босая, в тяжелом больничном халате и длинной - почему-же-такой-длинной? - ночной рубашке...