Бог свидетель, я опомнился не слишком поздно. Ради Вас, Кло, должно было мне становиться кем-то: шутливое прозвище "магистр" уже чуть ли не обижало меня. И я принялся читать, принялся писать - ежедневно, без остановки, до глубокой ночи. Я стал наконец магистром, Кло! Но Вас не было уже со мной, то есть нет... физически Вы были еще, мы жили вместе - все в том же маленьком домике моего отца... только в сердце своем Вы давно оставили меня. На Вас смотрело слишком много глаз - я посмеивался над Вами, я постоянно шутил по поводу этих глаз, когда нельзя уже было шутить: слишком многие любили Вас и слишком многим тогда Вы платили любовью. А однажды после лекции, после публичной моей лекции, Вы отправились в дом Вебера, из дома Вебера - в другой дом, потом - в третий... О Боже, праведный Боже, что Вы сделали с жизнью своей, бедная, бедная моя Кло!..
Станислав Леопольдович, не стесняясь, вытирал слезы - широкими, грубыми жестами, а слезы текли и текли, текли и текли. Эмма Ивановна не плакала. Ясными сухими глазами смотрела она на безумца, на этого сумасшедшего, сбежавшего из клиники, который метался по комнате и душу ей наизнанку выворачивал воспоминаниями о жизни не бывшей, не бывшей, не имевшей возможности быть! Но щемило в груди и понятно было: ушло что-то безвозвратно, давно ушло, а куда - неизвестно... И буйствовал голос - совсем глухой теперь, страшный. Гость закрыл лицо руками и сидел так.
- Нет, я вспомню сейчас, я вспомню... Я не хотел сегодня об этом, о песенке тирольской! Но вот, оказывается, за тем и пришел к тебе, чтобы сказать про песенку, про дол зеленый... Есть ли он сейчас в тебе, где он? Мука была в глазах его, а Эмма Ивановна подалась вперед - сказать что-то... - Молчи, молчи! - закричал он, - я сейчас, я должен вспомнить.
И тихо, как из-под земли, он запел, нет - завыл, без музыки... без мелодии, без ритма:
Дол зеленый, йо-хо,
дол зеленый, йо-хо...
Собирались...
Собирались... Собирались... Ах, я забыл, Кло! Я не помню, вот дурак старый, забыл про дол зеленый!.. Ты же потом мне много раз пела... да уж не так, но был в тебе дол зеленый, всегда был. И потом - тоже, через много лет, когда ты изменилась, страшно изменилась и я встречал тебя... изредка, всегда с кем-то другим, вдруг - в глазах, в голосе, в походке: дол зеленый, йо-хо! То, чего ни в ком не было... ни в одной праведнице, схимнице ни в одной, все, хватит, я могу умереть от этого. - Он умолк и внезапно захохотал: Умереть? Я? Нет, ты послушай, Кло!.. Я-могу-умеретьот-этого, ну же, смейся! Тень, которая боится умереть! Тень, которая дважды, трижды, четырежды мертва... И которая умирала каждый раз, увидев тебя... ты была красивой, ты была безумно красивой, Кло! Каждый шел за тобой, не будучи в силах не идти, - ты думаешь, это случайно, что в теперешнем твоем витальном цикле не тебя преследуют - ты преследуешь, Кло! Даже в последние годы - по московским бульварам, в воронежском сквере: здесь, на земле, и там, в Элизиуме, в часы Большого Собрания, ты ищешь любовь, красавица Кло... Эмма Ивановна Франк! И не находишь любви. И летят мимо тени - мимо, мимо, мимо... вот какая расплата, страшная расплата...
- Остановитесь, - сказала Эмма Ивановна Франк. - Остановитесь, я не могу больше. Я люблю Вас.
Станислав Леопольдович сел и опустил голову.
- Полчаса назад или... час я говорила Вам, что мне позвонили. Да Вы и сами слышали. Кто-то сказал, что Вы сумасшедший. Что у Вас систематический бред по поводу античной мифологии. Мне посоветовали обещать Вам все, что Вы будете просить. Я поверила... я то верила, то не верила, что Вы безумны. Теперь я точно знаю: Вы безумны.
- И... что же? - не поднимая головы, спросил Станислав Леопольдович.
- Я люблю Вас, - торжествующе крикнула Эмма Ивановна. Станислав Леопольдович, голубчик, я ведь тоже сумасшедшая, мы все сумасшедшие, кругом одни сумасшедшие... да здравствуют сумасшедшие! Но надо уметь сойти с ума так! Сойти с ума на любви... неизвестно к кому! Какое счастье, что Вы сумасшедший, а не тень... - и, бросившись к Станиславу Леопольдовичу (он отпрянул было), она обняла его и хотела поцеловать...
В тот же самый миг, словно обжегшись, она отдернула руки и... и смотрела на них, будто не ее это руки, будто чужие.
И только потом - вздрогнула: всем телом, всем существом своим.
Кожа гостя была холодна, как мрамор, и никакого запаха, никакого человеческого запаха, теплого запаха тела - не было. Лишь слабый запах хорошего ледяного одеколона. Она потрогала свои губы пальцами, подняла глаза.
- Что это было?
- Это тень, - ровным голосом сказал гость.
- Но зачем? - Эмма Ивановна опустилась в кресло, обхватила голову и, раскачиваясь во все стороны, закричала: "А-а-а, а-а-а-а", - без силы, без интонации.
- Не кричите, - тихо попросил Станислав Леопольдович.
Эмма Ивановна подчинилась сразу. Они молчали - недолго: день шел к концу.
- Когда Вы исчезнете? - спросила она.
- Кажется, через полчаса. - Станислав Леопольдович снова взглянул на небо.
- А когда появитесь снова?
- Зачем Вам это, Эмма Ивановна?
- Я спрашиваю, когда? Я люблю Вас. Я Вас больше всех на свете люблю. Так... когда же? Через год? Через десять лет? Я буду ждать Вас, если... если не умру. Я не пойду больше на бульвар - никогда.
- Я могу материализовываться каждый день. Но на Атлантиде есть закон... один из законов: нельзя открывать живым тайну бессмертия. За это тень рассредоточивают. То есть, попросту говоря, уничтожают. Если кто-нибудь узнает...
- Кто может узнать?
- Любая тень.
- И... сейчас? Здесь, с нами, тоже есть какая-нибудь чужая тень?
- Нас в любую минуту подслушивают. И подглядывают за нами в любую минуту. Мы никогда этого не замечаем.
- Что же делать?
- Надеяться на порядочность присутствующих здесь теней, - парламентским голосом произнес Станислав Леопольдович и улыбнулся простой улыбкой. - Не бойтесь, дорогая моя, любимая моя Эмма Ивановна!
- Нет, Кло. Пусть я буду Кло, ладно? И "на ты".
- Хорошо, Кло.
- Как же мы будем жить, магистр Себастьян?
- Как получится, Кло. Как получится и... и сколько получится.
Она медленно, очень медленно подошла к нему и сухонькой, сморщенной рукой провела по его лбу.