Демонолог медлил с ответом, опустил вместо этого ладонь поверх тонкой шеи и с намёком сжал, пресекая любую попытку освободиться. Пальцы плавно скользнули ниже, до ключиц, но прежде, чем Рилай получила повод возмутиться, движение остановилось на верхних пуговицах платья.
Одно ловкое движение, и застёжки разошлись, превратив приличный вырез в куда менее приличное декольте. А мужчина потянул ткань в сторону, обнажив плечо колдуньи, отчего та залилась алой краской. Она понимала причину, однако не просто сохранять спокойствие, когда сидишь, будучи прикованной к стулу, с повязкой поверх глаз, в окружении, быть может, настоящего демона и его не менее пугающего хозяина.
Холодные пальцы мужчины легли кончиками на укус, выводя какие-то узоры поверх уже заживших следов.
— Не думаю, что тому, что к вам прицепилось, понравится проверка.
— Откуда такие выводы? Проверка ещё не началась, — пролепетала Рилай.
Ответом стал тихий смешок и шорох одежды, с которым демонолог склонился поближе. Когда он заговорил, его мрачновато-весёлый голос прозвучал совсем близко к её уху:
— С чего вы взяли, что проверка ещё не началась?
И, словно этого внезапного откровения было мало, в тишине щелкнул взведённый курок. Подготовленный к стрельбе пистолет стукнулся о столешницу рядом, в случае необходимости дотянуться до него мужчине ничего не стоило.
— Как вас зовут? — уточнила колдунья и, услышав недоумённое хмыканье, прибавила: — Хочу знать имя того, кто сегодня может стать моим палачом.
— Константин.
Глава 14. О чём ты будешь думать перед смертью?
В детстве Рилай боялась темноты. Ей казалось, что она полна чудовищ, таящихся под кроватью в ожидании жертвы. А родители смеялись над силой детского воображения, укрывали одеялом и целовали в лоб, уверяя, что обе малышки в безопасности.
«За их спинами тебе ничего не грозит, дитя», — соглашались другие.
Белая вспышка молнии прорезала темноту. Волна света прошлась по коридору, выхватив из мрака розовые занавески, колышимые порывами ветра. Скользнула по маминому любимому вазону с пушистым цветком, который она ласково называла мистером Бордо. Разлилась по бежевым обоям в мелкий цветочек и утонула в персидском ковре, привезённом папой из последней поездки. Милая, уютная и любимая сердцу картина, самая надёжная крепость в мире — родной дом.
Из которого Рилай хотела убежать как можно дальше.
Крохотные пальчики сжимали игрушку так сильно, что плюш натянулся и затрещал по швам; голубые глаза не отрывались от черневшего на фоне белого потолка чердачного люка. Она не могла пошевелиться.
Хотелось сорваться с места, но ноги вросли в пол, а страх сделал мышцы деревянными. По виску медленно текли капли пота, ладони дрожали, и с каждой секундой темнота наползала, живая, физически осязаемая. Её тлетворные щупальца забирались под кожу, отчего крохотное сердечко билось так часто, что казалось, вот-вот вырвется из груди.
Гром рычал прямо над крышей. Дождь яростно колотил по черепице, словно стремился пробить обожженную глину, сделать всё, чтобы заточённая наверху пленница обрела свободу. Рилай слышала, как сестра отчаянно молила о помощи сквозь надломленный плач, слышала то, что родители, запираясь в спальне на первом этаже, предпочитали не замечать. И не осознавала, что холодное касание к щекам — её собственные слёзы.
Буря набирала обороты. Крик сестры становился громче, страшнее, он дробил потолок, сползал по стенам, стискивал тоской застывшую посреди коридора девочку, не позволяя спрятаться от оживающего каждую ночь кошмара.
— Клер… — прошептала малышка.
— Клер! — выкрикнула Рилай, подавшись вперёд, и повисла на собственных руках, прикованных к спинке стула.
— Ну надо же, прогресс.
За её спиной щёлкнула зажигалка. Под аккомпанемент шипения тлеющего табака по помещению змеёй потянулся дым.
Колдунья не шевелилась. Тело горело, словно по венам пустили раскалённую смолу, локоны липли к вискам и шее, а лёгкие работали на износ, восполняя недостаток кислорода. Она не знала, почему назвала имя сестры. Не была уверена, что крик вообще сорвался с губ. Изнурённый разум то и дело играл с ней злую шутку, рисовал в голове красочные галлюцинации или заволакивал сознание пеленой забытья.
Поначалу, пожалуй, было даже забавно: Константин ходил кругами, брызгал на неё содержимым разных бутылочек и даже не пытался делать вид, будто его самого не веселило происходящее. Он читал стихи из старинных книг на латыни, подражая церковным завываниям, но познаний Рилай хватало, чтобы быстро понять: если в этих литаниях речь и заходит о Боге, то явно не том, к которому добропорядочные католики привыкли обращаться со своими просьбами. Имена, то и дело срывавшиеся с уст демонолога, звучали так, будто их придумали не для человеческого слуха, да и титулы, которыми их венчали, вызывали беспокойство.