Константин, если судить по голосу, проводил подобные манипуляции регулярно, и, пусть и относился к ним с толикой юмора, не терял бдительности.
Закончив с обрядовым чтением, демонолог зашуршал сначала картоном, а следом не малым количеством бумаги. К горькому запаху табака прибавился дух сушёных трав и затхлости. В ладони колдунье раз за разом вкладывали самые разные предметы, требуя сжать и описать ощущения, или подносили к губам неведомые микстуры, а она только радовалась, что повязка на глазах мешала опознать, что именно приходилось пить.
Рилай всерьёз решила, что Константин издевается, когда тот положил ей на глаза холодные монеты, сунув их под повязку, велел взять в рот костяные палочки и повторять нелепый речитатив, широкими мазками рисуя поверх её лица неизвестные знаки.
Но в основном колдунья попросту скучала. Процедуры, которые демонолог называл «тестами», шли одна за другой — нелепые, странные или просто бессмысленные. Первоначальный интерес, продиктованный любопытством, сменился безразличием утомлённого скукой разума, когда стало ясно, что за первым часом потянулся второй, а затем и третий, и четвёртый…
Настоящая пытка, только вместо боли — тоска и недоумение. Неужели в Ордене действительно считают, что всё это и правда работает? За время процедур колдунья ощутила магию едва ли пару раз, и этот импульс был ничтожным по своей силе — скорее случайное возмущение энергий. Мысли о пистолете неподалёку, способном положить конец происходящему, начинали казаться весьма привлекательными.
Всё это крутилось в разуме, окостеневшем от безделья, пока тело Рилай не выгнулось внезапно для неё самой от волны ледяных мурашек, разошедшихся по позвоночнику в ответ на прикосновение к куску сухой древесины.
Тут-то и стало не до смеха.
Зацепившись за первую ниточку, Константин без всякой жалости принялся разматывать клубок. Веселье в голосе демонолога растворилось без следа, уступив место сосредоточенному, почти хищному предвкушению, как у гончей, царапающей когтями землю перед тем, как кинуться в погоню.
Колдунью бросало то в жар, то в холод. Тело билось в судорогах, а руки сами выворачивались в суставах, отчего мышцы и сухожилия горели. Каждое слово на вымершем языке ввинчивалось в разум болью, а перед глазами всплывали белые вспышки, отнимавшие способность дышать. Иногда она почти теряла сознание, погружалась в чертоги собственного разума и, должно быть, что-то видела или говорила вслух, но, выныривая из омута, могла вспомнить лишь клубившийся перед глазами туман. И страх. Он пульсировал в жилах, скрипел на зубах и заставлял сердце колотиться до того сильно, что, приходя в себя, Рилай ещё долго боролась с желанием наплевать на необходимость проверки и убежать подальше от этого места и человека.
Вдохнув витавший перед лицом сигаретный дым, она поморщилась. Константин опустошал пачку за пачкой, лишь изредка открывая форточку для проветривания, и в те редкие промежутки, когда ее разум прояснялся, Рилай задавалась вопросом: насколько же ему наплевать на собственное здоровье, чтобы дышать этой гадостью часами.
Послышался шорох одежды, а следом щелчок, с которым стальные наручники раскрылись, выпустив затёкшие запястья на свободу. Она с недоверием посмотрела назад и уточнила в сторону демонолога:
— Мы закончили?
Слова царапнули осипшее от крика горло, и колдунья закашлялась, прикрыв рот ладонью.
— Изгонять из тебя некого, так что да.
Не сразу, но смысл ответа добрался до измученного сознания — то взбрыкнулось импульсом возмущения, смешанного с разочарованием. Дрожащие пальцы стянули с лица шарф, и взгляд голубых глаз впился в Константина, требуя дополнительных разъяснений: всё это было напрасно?
— Понимаю, о чём вы сейчас думаете, — он улыбнулся, кажется, ободряюще. — Ваш случай как минимум отчасти по моей специальности. Но вы не одержимы, радуйтесь. Не одержимы в привычном понимании я имею в виду.
— Разве так бывает? — Рилай зажмурилась, когда мозг решил напомнить, что с её собеседником не всё в порядке.