Колдунья несмело ступила на переправу и ощутила, как приподнимаются волоски, а по коже пробегают колючие мурашки. Пересекая платформы на автомобиле или монорельсе, она даже не успевала испугаться. И когда шла домой после ужина с доктором Штейном, мало чего могла разглядеть в темноте, но сейчас, в лучах утреннего солнца, Рилай впервые по-настоящему осознавала высоту, на которой передвигается этот город.
Это ненадолго оттенило попытки предсказать несчастливый финал своей истории. Сложно барахтаться в пучине отчаяния, когда внутренности скручивает в узел, а иррациональный страх заставляет цепляться за перила и с трудом переставлять одеревеневшие ноги. Она, привыкшая летать, не боялась высоты. Но одно дело — парить на собственных крыльях, ощущая под собой лишь потоки ветра, и совсем другое — идти ногами по болтающемуся в пустоте куску металла, который скрипит, гудит и, кажется, живёт своей жизнью.
Прохожие снисходительно улыбались, без труда считывая по выражению лица колдуньи причину возникшей заминки. Кто-то отводил взгляд, кто-то понимающе кивал, и в этом не было ни капли насмешки: через подобное наверняка проходили многие, и это вселяло толику уверенности. Не обладающие магическим даром люди шли безмятежно, нисколько не пугаясь ни высоты, ни отсутствия растянутых под мостом страховочных сетей. У неё тем более нет причин топтаться на месте.
Колдунья кивнула сама себе, несколько раз вдохнула и выдохнула и пошла увереннее. Тени от скользящих выше пассажирских дирижаблей то и дело накрывали снующих по своим делам горожан, а те не обращали на это никакого внимания, только прижимали руками кепки и шляпы, когда очередная махина пролетала слишком низко.
К моменту, когда Рилай оказалась на противоположной платформе, ветер растрепал рыжие локоны, спутав их в беспорядок. Взять с собой расчёску она не додумалась — сумела привести себя в относительный порядок перед выходом, и на том спасибо, однако внешний вид стал наименьшей из поджидающих её проблем.
Квартал, в котором располагалась антикварная лавка, населяли люди среднего звена. Не аристократичные снобы с вечно поджатыми губами, но уже смотрящие на бедняков с толикой снисхождения. Колдунье пришлось не один раз услышать презрительное «фи», пока спрашивала дорогу до кафе. Ей показалось, что, когда она прогуливалась здесь во время поиска работы, так бурно никто не реагировал. Причина раскрылась позже, когда, почти достигнув цели, Рилай поймала своё отражение в витрине кондитерской: лохматая, сутулившаяся, в порванном и грязном пальто, на котором отпечатались следы всех пережитых приключений.
Колдунья шагнула ближе, коснулась дрожащими руками лица: впалые щёки, чернеющие под глазами синяки, искусанные в кровь губы, и всё это присыпано следами ночной борьбы с чародеем. Так плохо она ещё никогда не выглядела. Рилай почти не спала, редко ела, нервы не выдерживали. Вместо симпатичной юной девушки на неё смотрело чудовище.
Стыд разлился в груди раскалённой смолой. Злость на собственное бессилие, обстоятельства, на весь этот проклятый мир заставила нечто глубоко внутри души угрожающе рокотать, завозиться под рёбрами, готовясь вырваться наружу и снести всё на своём пути. Она двинулась дальше, ускорив шаг и стараясь избегать зеркальных поверхностей. Тучи мрачных мыслей сгустились, однако колдунья не давала им хода, понимая, что, если позволит буре разразиться, то вместо разговора с Аделиной и посещения антиквара свернётся в клубок прямо на тротуаре и вряд ли найдёт в себе силы подняться.
Нужное заведение расположилось на пересечении двух широких улиц. Колдунья остановилась в десятке метров, засомневавшись, что пришла по адресу. Взгляд скользнул по окружению, но ничего похожего на пристань рядом не нашлось, зато табличка на углу офисного здания, у крыльца которого она топталась, гласила, что это «Синдервейк авеню, 3», в то время как Аделина по телефону назвала первый дом.
Рилай пожала плечами и приблизилась. Выкрашенные в зелёный стены давно обгорели и местами облупились, обнажая тёплый кирпич, широкие окна с мутноватыми стёклами обрамляли резные наличники. Над дверью покачивалась вывеска с изображением шхуны, застывшей среди стилизованных волн. Краска на буквах давно не обновлялась, но сама табличка блестела на солнце, как и массивная латунная ручка с медным колокольчиком над притолокой. На подоконнике гордо возвышалась модель трёхмачтового барка в стеклянной бутыли.