Я пролежала на диване всю длинную-длинную ночь, меня знобило — я то сбрасывала, то вновь натягивала на себя одеяла, которые принес мне Ромео, и всю эту долгую ночь он, мой Ромео, провел рядом со мной. Он чувствовал себя виноватым и тысячу раз извинялся за то, что предложил мне поесть моллюсков. Его присутствие — это все, что мне было нужно. Как меня ни тошнило, я была очень рада, что он мне читает. Я даже подумывала, не попросить ли Ромео почитать из книг, найденных в студии: «Секреты молодой женщины», «Мемуары юной девственницы», «Анекдоты супружеской любви»… но вместо этого я, конечно, выбрала «Книгу» Себастьяны.
Я чувствовала, как силы понемногу возвращаются ко мне, словно я вновь медленно овладеваю своим телом, член за членом. И когда глаза привыкли к свету, я обнаружила, что некая тень, движущаяся ко мне, обретает человеческий облик.
Рядом со мной стоял Асмодей, одетый так, словно это не он две ночи назад присутствовал на званом обеде: белая блуза распахнута на груди, испачканные на манжетах длинные рукава свисают незастегнутыми, штанины черных панталон обрезаны у колен, сабо потемнели от грязи. Он стоял в ногах дивана, на котором мы лежали; Ромео, правда, все еще спал, растянувшись рядом на ковре.
— Мальчик! — произнес Асмодей, возвышаясь над диваном. Ранний свет, проникавший в мастерскую через высокие окна позади него, придавал его светлой гриве золотистый оттенок, такой яркий, что мне пришлось отвернуться. Вновь повернулась к нему лицом я только тогда, когда он повторил: — Мальчик! Проснись! — и с облегчением поняла, что он обращается к Ромео, слегка толкая его ногой. — Ночь напролет проворковали, верно, голубки? — Теперь Асмо разглядывал меня, столь великолепно, но неприлично одетую в красную шелковую пижаму, облегавшую каждый изгиб моего тела. Всю ночь я обливалась потом: желтый шелк дивана был влажен. Я потянулась, а потом сжалась от страха на диване, стараясь держаться подальше от Асмодея, — «съежилась» — это слово было бы здесь уместно, если бы я не старалась изо всех сил сидеть прямо, не сгибая спину, и, главное, выдержать, любой ценой выдержать оценивающий взгляд этого человека. Он стоял, держа руки за спиной, раскачиваясь взад-вперед, с пятки на носок, в позе, выражающей задумчивость, но я-то знала, что созерцательность Асмодею вовсе не свойственна.
Проснувшись, Ромео тут же справился о моем самочувствии.
— Спасибо, все прошло, — ответила я.
Потом он повернулся к Асмодею и сказал, глядя на него снизу вверх и улыбаясь:
— Я тебя видел во сне. Это меня поразило.
— Приятная ночная работа, я полагаю? Тебе еще предстоит хорошо потрудиться. Петухи поют уже больше часа, так что, петушок, оставь ее и иди позаботься о них.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросил у меня еще сонный Ромео. — Может, мне…
— Убирайся отсюда, мальчик! — Асмо пнул голую ногу Ромео. — Нас с ведьмой ждет своя работа.
Поднимаясь с пола, Ромео, несомненно, увидел на моем лице выражение панического страха, прочитал в моих глазах немую мольбу не уходить , но у него не было выбора: в отсутствие Себастьяны он исполнял приказания Асмодея.
— Прежде всего разожги огонь, — велел Асмо, — чтобы прогнать этот холод. Да и воняет здесь изрядно. А это забери с собой! — Асмо кивнул в сторону тазов с моей ночной рвотой.
Когда Ромео проходил мимо него, Асмодей внезапно выставил локоть, попав юноше в грудь, так что у него сбилось дыхание. Мальчик выругался, Асмо ухмыльнулся — больше ничего не было сказано. Только когда Ромео, разворошив тлеющие угли в камине, подошел к двери, Асмо, не спускавший с него глаз, сделал еще один, теперь уже ложный, выпад. Как ни странно, на этот раз опасения Ромео (а они у него были) исчезли: он просто улыбнулся и покинул нас.
В ходе этой мальчишеской игры, когда Асмодей повернулся и сделал два быстрых шага в сторону Ромео, я увидела, что он прячет за спиной квадратную коробочку, завернутую в гладкую золотистую бумагу и украшенную зеленой лентой.
Я спросила напрямик, но как бы в нерешительности:
— Для меня?
— Пей свой чай, — сказал Асмодей, положив коробку рядом с серебряным подносом, который он, вероятно, и принес. Я глядела на дымящийся зелено-черный чай. Я была достаточно знакома с этим человеком, чтобы испытывать беспокойство. — Выпей же его, во имя Люцифера! Его прислала Себастьяна.
Я стала пить маленькими глотками чай, чувствуя себя значительно лучше. Мои внутренности не бунтовали больше, от атаки моря на мой организм остались только легкие колики. Чай, хоть и был солоноват на вкус, похоже, помог, и я окончательно проснулась.
— А подарок, — отважилась я спросить, — тоже от Себастьяны?
— Нет, — ответил Асмо, садясь на дальний край дивана. — Не совсем. — Он, как бы стесняясь, посмотрел на свои руки, словно собирался сделать признание. — Видишь ли, у нас, мужчин, знающихся с сестрами, тоже есть своя роль. Традиции, ну и так далее.
Сказанное им меня обрадовало, и я поняла, что страх прошел. Забыла ли я пылающие манжеты, оскорбительную игру местоимений после нашей первой встречи, слегка завуалированные угрозы? Но чье расположение, хотя бы мимолетное, нельзя завоевать с помощью подарка?
— Могу я открыть коробку?
— Чай. Допей чай.
Я последовала его совету. Чай доставил мне удовольствие. Был ли солью тот кристаллический осадок, что кружился в зеленоватой жидкости цвета моря? В нем было достаточно горечи, свойственной, пожалуй, кофе, чтобы взбодрить меня. Пока я пила, мы разговаривали, хотя я не помню ни слова из сказанного, настолько, должна признать, занимали меня мысли о подарке (а их в моей жизни я получала очень мало) и стесняло присутствие Асмодея… Я пила чай и чувствовала учащенное биение сердца, но причиной своего волнения считала, как уже было сказано, подарок и его дарителя.
— Что это был за чай? — спросила я.
— Ты ощущаешь его действие?
— Да.
Чайный осадок уже высох, оставив темный налет на дне чашки. Асмодей приблизился, чтобы дать мне попробовать его с ложечки: это была соль, а может быть, и сахар — язык слегка саднило.