— Луи сказал, нам нужно было дать тебе знания. Поэтому пришлось явиться к тебе, приняв соответствующий облик, чтобы ты поверила .
— Мы слишком забегаем вперед, мадемуазель, — раздался голос Себастьяны. — Тебе не кажется? — Мадлен не ответила, и Себастьяна продолжила: — Асмодей, мне хотелось бы знать, можешь ли ты рассказать о духах и призраках, не устраивая тут театр? Можем мы тебе это доверить?
— Не понимаю, почему мое выступление ты назвала театром , дорогая. Разве, может быть, оттого, что мне и вправду сейчас хотелось бы устроить здесь театр военных действий. — Видимо, таким образом он давал понять, что его ответ на вопрос Себастьяны будет отрицательным. И тем не менее ему было предоставлено слово.
Но прежде чем заговорить, он подал знак, чтобы я (да, именно я, не Ромео) наполнила его хрустальный кубок, налив туда еще vinum sabbati. Я это исполнила, хотя и нетвердой рукой. Затем — наверное, поступив глупо, — я предложила выпить отцу Луи и Мадлен; тогда Асмодей вновь стал насмехаться надо мной.
— О, как любезно с твоей стороны, — съехидничал он, — однако им за последние двести с лишним лет не удалось выпить ни капли. — И в столовой опять прозвучал его смех, напоминающий скрежет металла. — Ты ведь стала трезвенницей, разве не так , дорогая?
Я стояла рядом с Мадлен, чувствовала ее холод, но ощущала и тепло очага, пламя которого было сравнимо с пламенем бушевавшего во мне гнева. Хрустальный графин казался мне каменным, так сильно тянул вниз он мою руку.
— Как ты сама теперь можешь видеть, — пояснил отец Луи, мы всего-навсего бесплотные духи, лишь временами обретающие тот вид, который имели при жизни, и тогда мы являемся… в телесном обличье ; но и в этом случае мы, хотя и можем сойти за живых людей, совсем не нуждаемся ни в питье, ни в пище.
— Ага, — произнесла я, — понятно, — и села.
Даже Ромео заулыбался.
— Ты проявила доброту, предложив им вина, — отметила Себастьяна.
— И глупость, — добавил Асмодей. — Доброту и глупость.
— То, что ты видишь перед собой, только напоминает наши земные тела. Точнее говоря , — тут в голосе Мадлен прозвучала нерешительность, и она посмотрела на отца Луи, — напоминает наши тела в момент смерти .
— Когда симпатягу кюре объяло пламя, а из глотки самоубийцы был вырван язык, который…
— Асмодей, пожалуйста… — И Себастьяна постучала по столу кроваво-красным камнем на перстне. — Будь так любезен, останавливайся, когда почувствуешь, что подобные речи подступают у тебя к горлу, словно рвота!
Мадлен посмотрела на меня страстным, отчаянным взглядом, который настолько перевернул мне всю душу, что я сама не понимаю, почему не отвела глаз.
— То, что он говорит, правда , — прохрипела она. — Я сама лишила себя жизни. Но и такая смерть мне совсем не в радость, и мне никуда не уйти от нее, пока ты …
— Обожди! Прошу тебя! — И Себастьяна вновь постучала по столу. — Всему свое время.
Мадлен села. Она казалась такой послушной, грустной и нетерпеливой.
Я не смогла удержаться от искушения спросить Себастьяну, не может ли Мадлен принять более… принять другой облик. Я имела в виду, конечно, более пристойный. Зачем все время страдать от кровотечения, если…
— У меня нет сил удерживать другой образ надолго. Совсем нет .
— Это, как многое другое, прежде всего вопрос воли, — добавила Себастьяна. — Силы воли.
Отец Луи объяснил, что он и Мадлен могут порой накопить достаточно сил, чтобы на время принимать другие обличья, как было, когда его подруга явилась к сестре Клер. Но, за исключением таких «выкрутасов» (это словечко подкинул Асмодей), они привязаны к прежней своей форме. А кроме того, они привязаны к воде, ибо как раз из нее и черпают силу, чтобы хоть иногда становиться видимыми. Именно этим объясняется то, что в помещении, куда они входят, сразу холодает.
— Мы порождение стихий, — сообщил кюре. — В том облике, в каком ты нас видишь, мы состоим из воздуха и воды.
— Как лед и как снег , — добавила Мадлен.
Мне стало интересно: если Мадлен появляется в том образе, в каком ее застала смерть, то почему края ее раны шевелятся и почему отец Луи вовсе не выглядит, ну… обожженным, обугленным, что ли? Я спросила об этом Мадлен. Поскольку отец Луи, ответила та, сгорел до костей и даже до пепла, то он не в состоянии принять вид, в точности соответствующий его предсмертному состоянию. Ему пришлось вернуться примерно к тому облику, который он имел на протяжении последних лет его жизни, и, надо сказать, это оказалось нелегко.
— Ему понадобилась куда большая сила воли, чем мне, — добавила она. И вообще ей повезло: ведь у нее осталась надежда.
Помнится, я задала еще один вопрос.
— А кровотечение, — спросила я, — оно когда-нибудь прекратится? — Я не в силах была понять, как у порождения стихий может постоянно идти кровь. А может, и она является одной из стихий, одним из основных кирпичиков мироздания, таких, как вода и воздух, огонь и земля?
— Я вынуждена снова призвать всех к порядку, — вмешалась Себастьяна, прежде чем кто-либо успел раскрыть рот. — Следует отвечать лишь на то, что написано на этих листках, — она взяла в руки поднос, — и ни на что другое. — Ты сама должна понимать, милочка, — обратилась она ко мне извиняющимся тоном, — что, если не будет порядка, нам придется сидеть тут вечно, перебрасываясь бесчисленными вопросами, перескакивая с одного на другой, и…
Перебив Себастьяну, Мадлен стала отвечать:
— Кровь не останавливалась с тех пор, как я перешла из обычной жизни в свое нынешнее состояние. Ни разу. И остановится ли когда-нибудь, не знаю. Но я надеюсь, очень сильно надеюсь. У нас есть план, и ты…
Себастьяна, недовольная, что ее не послушались и к тому же не дали ей договорить, в свою очередь прервала речь Мадлен:
— Вижу, для того, чтобы ты действительно поняла, что представляют собой эти существа , говорить о них должна я…
— Ну так и говори, — поддразнил ее Асмодей. — Пожалуйста: вся эта пустая болтовня уже утомила меня, все эти тайны загробного мира и апокрифы… Лучше бы дали позаниматься с нашей ведьмочкой мне. Я ведь, знаете ли, умею быть забавным. Расскажи, — проговорил он, наклоняясь поближе к священнику, — что ты почувствовал, когда просунул свой… — Себастьяна остановила изверга стуком серебра по хрусталю. — Ах! — воскликнул тот. — Сколь, оказывается, мы целомудренны, дорогая S. Но меня не одурачишь.