— Нет, ничего. Хотя… подождите, я спрошу. — И — через паузу: — Я не разобрался в точности, но она, вроде, просила Вас самому решить, как быть, и, если ничего уже нельзя изменить, то… как это… раскрутить все обратно. О чем шла речь?
— Прошу прощения, я не могу посвятить Вас в некоторые подробности… Да Вам это и не нужно. Достаточно будет, если я скажу, что знаю, о чем идет речь?
— Достаточно! — почти крикнул Аид Александрович, хотел бросить трубку, но сдержался и, как мог миролюбиво, добавил: — Только хочу уведомить Вас: мне неприятно, что у Эвридики такие знакомые. Это один из самых скверных разговоров, в которых я участвовал. Будь моя воля… я подозреваю, что здесь что-то нечисто, и вряд ли ошибаюсь: поверьте, мне бы доставило огромное удовольствие испортить Вам жизнь!
— Не думаю, что Вы действительно испытали бы от этого удовольствие, дорогой Аид Александрович… У каждого из нас есть какая-нибудь тайна. Кто-то связан с людьми непонятными для посторонних или непосвященных отношениями, кто-то прячет в столе дневник, в который записывает странные для посторонних или непосвященных вещи… А между тем часто оказывается, что ни тот, ни другой отнюдь не делают ничего криминального — даже напротив.
— Откуда Вам известно про дневник? — с олимпийским презрением спросил Аид Александрович.
— Дневник взят как пример. Никакого конкретного дневника я в виду не имел.
— Ну, знаете ли… Вы кому-нибудь другому об этом расскажите! — И дальше — спокойно-спокойно, внятно-внятно: — Стало быть, и за медициной потихоньку следим? Добро. Большое, как говорится, человеческое спасибо. Ловкий Вы товарищ! Но даже если так — девочку-то Вы на чем поймали?.. Эх, добраться бы до Вас!
— А нам с Вами все равно так или иначе придется встретиться, Аид Александрович: это неизбежно уже. Не теперь — позднее. До свиданья. Не забудьте передать Эвридике то, что я сказал. — И прекратили разговор.
— Чтоб тебя… — крикнул Аид Александрович в опустевшую трубку.
— В чем дело? — Рекрутов вернулся из палаты Эвридики.
— Да вот, поговорил с каким-то… Хотя… Хотя, хотя, хотя! Сейчас я установлю, кто это был. Имя-то он, конечно, придумал, но есть ведь телефон! Аид Александрович набрал ноль-девять.
— Восьмая, — откликнулось готовое пространство.
— Милая восьмая! — на том конце засмеялись. — У меня к Вам необычная просьба: Вы не могли бы назвать мне имя и адрес человека, если мне известен телефон?
— Таких справок не даем. — И частые гудки.
— Идиотка, — сказал Аид Александрович. Почти до утра они просидели в больнице с Рекрутовым. Сестры разошлись по местам. Даму-дежурного врача отпустили домой: у нее многократно принималась быть истерика. Нянька Персефона дежурила в пустой палате и не хотела выходить.
Сведений не поступало ниоткуда, хотя милиция довольно быстро включилась в ситуацию.
На рассвете отправились походить по улицам. Валил снег.
— Какие уж тут следы! — с тоской говорил Аид Александрович, провожая отчаянным взглядом чуть ли не каждую снежинку в отдельности. И совсем скоро должны были уже прийти родители Эвридики, Петр… Скандал. С расстройством центральной нервной системы в перспективе. С воспалением легких и никто не знает чем еще на фоне расстройства. Расстрелять няньку Персефону, да не поможет.
— Который час?
— Девятый, — отозвался Рекрутов из-под снега. Аид Александрович начинал чувствовать дурноту. На пенсию надо.
— Рекрутов, — позвал он, — я на пенсию хочу…
— Валидол дать? — предложил Рекрутов. Понял, называется…
К половине девятого вернулись назад. Служебный телефон надрывался — Аид Александрович снял трубку.
— … там Вас молодой человек какой-то требует. Петр Ставский. Утверждает, что Вы с ним договаривались…
— Пустите.
Вошел Петр со своим «что-нибудь-произошло»: сразу понял, шельмец!
— Эвридика убежала. Ночью. Босая. В халатике. По снегу.
— Кошмар, — сказал Петр. — Разве… разве это отсюда возможно?
— При желании отовсюду возможно. Даже с того света.
Рекрутов хмыкнул.
— Но ведь персонал… — начал было Петр.
— Если Вы сейчас начнете упрекать персонал, я убью Вас, — пообещал Аид Александрович.
И Петр тогда не стал упрекать, а сказал:
— У меня три апельсина есть.
— Люблю-три-апельсина, — спел Аид Александрович. — Давайте нам с Рекрутовым два.
Они ели три апельсина.
— А почему, Вы думаете, она убежала?
— Я думаю, — без готовности откликнулся Аид, — что было нервное потрясение — во сне, должно быть. Она ведь периодически впадала в состояние шока, выводили как могли… В промежутках — сон: наверное, во сне увидела что-нибудь. Напугалась или обрадовалась. А телефона… телефона вот этого, — Аид вынул из нагрудного кармана пиджака бумажку, — Вы не знаете?
— Да-да, — сказал Петр, — восьмерки… Я звонил по нему: спрашивал адрес Эвридики — родителям сообщить… мы ведь, как бы это сказать, не знакомы с Эвридикой.
— Понятно, — усмехнулся Аид. — Чей же оказался телефон?
— По-моему, какой-то приятель Эвридики. Странный довольно… И немолодой, вроде бы.
— Он негодяй. — Аид жевал уже апельсиновую кожуру. — Чуть ли не шантажировал меня — причем такими вещами… ну ладно. А Эвридику Вашу он, кажется, поймал на крючок.
— То есть что значит — на крючок?
— Попалась-рыбка-на-крючок-потрепыхалась-и-молчок, — сумрачно пошутил, что ли, Аид Александрович и с неприятной серьезностью продолжил: — На самом деле, я не могу Вам этого объяснить. Тут, прежде чем объяснить, надо хорошо знать Эвридику. Но у меня такое впечатление, что их связывает какая-то очень скверная история. Вы запишите на всякий случай телефон.
— Я сейчас, наверное, позвоню, а? — растерялся Петр.
— Попробуйте.
Восьмерки не отвечали.
— Знаете что… — Аид Александрович принялся уничтожать кожуру от рекрутовского апельсина, — Позвоните-ка лучше родителям Эвридики. Надо бы знать, какие у них планы. Скажите, что Вы здесь, что все пока без изменений и что я запретил всякие посещения до, скажем, вечера. Ведь найдут ее до вечера? — он беспомощно посмотрел на Рекрутова.
— Найдут, — безосновательно заявил тот.
Петр набрал номер и опустил трубку: не могу.
— Будь что будет. — Аид выбросил оставшуюся кожуру в мусорное ведро. — Давайте кофейку выпьем.
На спиртовке сварили кофе. Сахара не было. Вообще, кроме самого кофе, ничего не было. Просто кофе и пили. «Адский какой-то» — подумал Петр, обжигаясь и кривясь. Рекрутов ушел с обходом.
Аид постоянно произносил: «Так-с-ну-и-ладно», — фраза была бессмысленной, но создавала ритм. При этом он пил кофе — такими маленькими глотками, как будто бы и не пил.
— А зачем Вы сказали мне, что Вы жених Эвридики, если вы не были даже знакомы? — опомнился вдруг Аид.
— Я действительно жених.
— Она-то хоть видела Вас… вообще? Прежде, я имею в виду.
— Нет, только вчера, — сказал честный Петр и пожалел об этом незамедлительно.
— Вчера? — Аид Александрович с места рассвирепел. — Вы, значит, проникли-таки в палату? Вы что — сумасшедший?
Петр долго и невразумительно рассказывал о коротком и, в общем, прозрачном эпизоде своего посещения Эвридики перед уходом домой.
— Так, — проговорил Аид Александрович, забыл свирепеть и принялся рассуждать. — Это и спровоцировало побег. Расстрелять, конечно, надо Вас, а не няньку Персефону. Я вижу, что-то не сходится… Ваше посещение по непонятным пока причинам заставило ее вспомнить об этом типе — от плохих воспоминаний следовало срочно избавиться, захотелось немедленно порвать с… с восьмерками, потому что появились Вы. Ох, рано Вы появились, милый мой!.. Хоть бы со мной посоветовались… Орфей!
— Вовремя я появился. — Петр сурово посмотрел на Аида Александровича и раздельно повторил: — Во-вре-мя. И не надо беспокоиться за нее. С ней не может случиться ничего плохого. Она выздоровеет… она уже выздоровела.
И зазвонил городской телефон.
— Алло, — испугался в трубку Аид. — То есть… Вы в своем уме? Ах, да… Какой кофе, я сейчас выезжаю… нет, Вы — немедленно сюда! Нет, я. Ждите на месте. — Он нажал клавишу. Он потряс головой. — Петр, это Эвридика звонила. Из дома. Она говорит, что чувствует себя хорошо… И вместе с папой пьет кофе. Надо за ней ехать!