Вопрос. Мысль действительно пришла одновременно? Но ведь кто-то, наверное, произнес эти слова первым?
Ответ. Кажется, я. Не помню.
Вопрос. И каким же был ответ второго?
Ответ. Я не помню. «Гениально, давай грабить банк»… или что-нибудь в этом роде.
(Гул в зале).
Вопрос. Значит, протеста такое предложение не вызвало?
Ответ. Нет.
Вопрос. По-видимому, оно даже как следует не обсуждалось — я имею в виду само предложение, а не, так сказать, техническую сторону дела?
Отьет. Не обсуждалось.
(Гул в зале).
Вопрос. Для чего вы взяли с собой в Тбилиси говорящего ворона по имени Марк Теренций Барон?
Ответ. Варрон. Варрон, а не барон. Это… такой ученый в Древнем Риме… Для чего взяли? У него глаза были грустные, когда мы собирались уезжать. Вот и взяли. А о том, чтобы как-нибудь его использовать, мы и не думали.
Вопрос. И все-таки он оказался, образно говоря, сообщником. Как это случилось?
Ответ. Когда мы стали обдумывать техническую, по вашему определению, сторону дела, мы поняли, что нас могут не испугаться и запросто обезоружить. Тем более… настроение было не воинственным. Нужен был какой-то устрашающий компонент. Например, голос сверху. Мы и решили запустить Марка Теренция Варрона под потолок.
Вопрос. И как вам это удалось?
Ответ. Вы недооцениваете Марка Теренция Варрона. Он очень умный.
(Смех в зале).
Вопрос. Ворон сейчас с вами?
Ответ. Да нет, как видите…
(Смех в зале).
Вопрос. Я имею в виду — в Тбилиси ли ворон в настоящий момент? И если да, то у кого он?
Ответ. Мне это неизвестно. Птицы летают, где им вздумается: ведь птицы не подлежат уголовной ответственности. Они не сеют и не собирают в житницы.
(Смех в зале).
Вопрос. Были ли взяты вами какие-нибудь деньги из банка?
Ответ. Нет.
Вопрос. Вы испугались или у вас не было такого намерения?
Ответ. Испугались? Мы ничего не боимся. У нас действительно не было такого намерения: мы ведь не ненормальные.
Вопрос. Пока это не очевидно. Какое…
(Голос адвоката: Я протестую. Обвинитель не вправе давать оценки поступкам подсудимых.
Голос судьи: Протест принят).
Вопрос. Какое же намерение было у вас?
Ответ. Такое же, какое бывает у всех первого апреля, — намерение пошутить.
Вопрос. Не кажется ли вам жестокой ваша шутка?
Ответ. Сейчас — да. По прошествии времени.
Вопрос. Сожалеете ли вы о ней?
Ответ. Нет. Ни тогда, ни сейчас.
(Из рук адвоката выпал карандаш и долго катился по полу).
Вопрос. Стало быть, по логике вещей, у вас должны были быть довольно веские причины, чтобы так пошутить?
(Молчание).
Вопрос. Почему все-таки вы сочли возможным сделать это?
(Молчание).
Вопрос. Может быть, вам что-то мешает рассказать о причинах?
(Молчание).
Больше Эвридика не ответила ни на один вопрос. Начался допрос свидетелей. Они шли один за другим и все рассказывали одно и то же, в частности про «убитого» толстяка-с-Алазанской-долиной-на-голове. Когда толстяк наконец появился собственной персоной, зал встретил его смехом и аплодисментами. А когда он начал давать показания, в зале уже просто хохотали.
Адвокатесса была в ударе. Ее формулировки сбивали с толку.
Вопрос. Почему вы упали, когда раздался выстрел?
Ответ. Я решил, что меня убили… Меня еще никогда не убивали — и я не знал, как себя вести…
Вопрос. Но после того, как вы оказались на полу, вы поняли уже, что вас не убили?
Ответ. Не совсем. Мне показалось, что я умер…
Вопрос. Как долго продолжалось это ощущение?
Ответ. Очень долго… мне и сейчас иногда кажется, что я не вполне… жив.
Вопрос. Но в данный момент вы отдаете себе отчет в том, живы вы или мертвы?
Ответ. Сейчас, в данный момент? В данный момент я жив… кажется…
Вопрос. Вы все-таки не вполне уверены в этом?
Ответ. Да нет, уверен… Я просто как-то по привычке…
Вопрос. Считаете ли вы, что лично вам нанесен моральный ущерб?
Ответ. Конечно! Меня ущербили… морально. Я теперь морально ущербный.
Вопрос. В чем это проявляется?
Ответ. Ну как… в чем? Во мне проявляется. У меня бессонница.
Вопрос. Считаете ли вы себя человеком, у которого есть чувство юмора?
Ответ. Конечно! У меня чувство большого юмора.
Вопрос. Не дает ли вам чувство-большого-юмора оснований для того, чтобы рассматривать инцидент как шутку?
(Голос прокурора: Я протестую.
Голос судьи: Протест отклоняется).
Ответ. Конечно! Дает как шутку… как интересную шутку со мной и моими товарищами.
Вопрос. Кого вы называете своими товарищами?
Ответ. Кто был в банке… — их.
Вопрос. Вы дружите с ними?
Ответ. Как дружу, когда их сто человек, вы что — с ума сошли?
… Ну и так далее.
Нужно ли говорить, что зал давно уже валялся под креслами? Усилиями Беллы Ефимовны в серьезной, в общем, ситуации обозначился довольно заметный перелом. И вскоре суд удалился для вынесения приговора. К барьеру подошла мама Эвридики.
— Запрещено, — сказал юный блюститель.
— Я только хочу дать дочери скрипку, — решительно сказала Нана Аполлоновна, протягивая скрипку.
Юный блюститель совсем не был готов к такому повороту: он потянулся было за скрипкой.
— Вы умеете играть? — строго спросила Эвридика.
— Нет, а… что? — испугался тот.
— Тогда я сыграю, — сказала девушка и заиграла сразу — никто даже опомниться не успел. Это была «Чакона» Баха.
Эвридика играла солнечный день. По дороге катился возок с бродячими артистами. Они были молоды и талантливы. Они смеялись и жевали зеленые яблоки. Возок подъезжал к небольшому городку. У въезда в городок стоял патруль: лица солдат… это были те самые лица, которые окружали Эвридику сегодня. Командир патруля с лицом судьи сказал артистам:
— В город нельзя: черная оспа.
…играя на черной скрипке, бросая черные розы… Что-то отвечал командиру патруля папа Сеппль — они смеялись. Потом повозка въехала в город — и бросились люди навстречу, и плакали. Не надо плакать, зачем же… смотрите, какие акробаты!
Эвридика играла «Чакону» Баха. Эвридику слушали все. Когда в зал суда вошли судьи, никто не произнес «встать-суд-идет». Потому что Эвридика играла «Чакону» Баха.
А в городе умирали люди. И особенно умирали дети. Все хоронили всех. Но давали артисты концерты — каждый день по нескольку раз. На всех улицах, где умирали люди и особенно где умирали дети. И куда-то улетали, улетали души мертвых… Эвридика играла «Чакону» Баха. Вот и все… Последний аккорд улетел в открытую форточку. Сидевшие в зале поднялись: они приветствовали Баха.
— Садитесь, — сказал судья. А люди стояли.
— Садитесь, — повторил судья. А люди стояли.
Судья зазвонил в колокольчик. Люди вздрогнули и сели.
Приговор выносили тихо и даже немного стыдливо: Эвридика Александровна Эристави и Петр Васильевич Ставский приговаривались к выплате штрафа в размере двухсот рублей каждый.
Глава ТРИНАДЦАТАЯ
Лексико-стилистическая ИЗБЫТОЧНОСТЬ
Автор приносит извинения за то, что снова вынужден обращаться к событиям, происходившим первого апреля. Но эти события происходили уже в другом месте — так что рассказывать о них в предыдущей главе было совсем не с руки. Трудно ведь говорить обо всем сразу.
В зале заседаний старого корпуса МГУ (проспект Маркса, 20, второй этаж) первого апреля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года было особенно много народу: по-видимому, у сегодняшних диссертантов недостатка в родственниках не наблюдалось. Родственники эти либо были занудами, либо очень уж хотели на банкет: они проявляли прямо-таки невиданную выдержку, почти целый час ожидая начала церемонии. Первая защита назначалась на пятнадцать ноль-ноль, однако к пятнадцати сорока в зале едва собралось двенадцать членов Ученого совета по журналистике и было совершенно неизвестно, где находились остальные члены упомянутого совета по упомянутой науке. Правда, к шестнадцати ноль-ноль двое из них по очереди позвонили ученому секретарю интересующего нас совета по интересующей нас науке и поставили его в известность о том, что жены их внезапно заболели одною и тою же болезнью, вследствие чего срочно потребовалось вызывать для них скорую помощь, однако эти два члена все таки обещали прийти. А третий член прислал с какой-то студенткой пространную записку о том, что в квартире данного члена унитаз вдруг начал функционировать посредством горячей воды — и это почему-то помешало обладателю унитаза прийти вовремя, однако с минуты на минуту должен был обнаружиться и он.