— Простите, — прервал говорящего интеллигентный-до-смерти председатель Ученого совета. — Высказаться по поводу проблемы, обсуждаемой в диссертации, каждый сможет потом. Сейчас пока задаются вопросы. У Вас, позвольте узнать, нет вопросов?
— Да что вы! — рассмеялся румяный бородач. — Уйма вопросов! Только я пока к ним еще не подошел. Это я сделал такое вступление, своего рода трамплин построил… чтобы заострить важность проблемы. Потому как многие, — тут он сурово обвел зал заседаний всевидящими глазами, — должным образом не оценили, по-моему, ответственности момента. Особенно вот Вы!
Бородач кивнул в сторону уже задетого им однажды члена. Член заметался — мелко: на миллиметр туда — на миллиметр сюда. Его с трудом остановили соседи.
— И еще Вы! — теперь бородач кивнул в сторону совсем лысого ученого секретаря.
Недолго подождал реакции и, не дождавшись, всем корпусом развернулся в сторону удивительно тихого члена, сидевшего на отшибе.
— Я уж не говорю о Вас! — воскликнул он. — Я заметил, что пока диссертант никак не мог выбрать верный тон речевого поведения, Вы, дорогой товарищ, спали все время. Без четверти восемь Вы проснулись, взглянули на товарища Продавцова и снова уснули. Однако Вы не подняли руки, когда я попросил, чтобы это сделали те, кто считает данную проблему чепухой. Как прикажете понимать Вас?
И тут председатель Ученого совета встал. Он сказал:
— Я не потерплю… — и не успел досказать, чего не потерпит, потому что на этом месте кто-то из членов Ученого совета — на вид заурядная, между прочим, личность — перебил его репликой:
— Пусть говорит! Он дело говорит — значит, пусть говорит!
Реплика возымела страшные последствия: присутствовавшие принялись оскорблять друг друга в довольно-таки основательных выражениях — только председатель (интеллигентный-в-доску!) пытался, правда безуспешно, напомнить о необходимости соблюдать академическую манеру дискуссии. Наконец отчаялся и он, стукнул кулаком по столу и возопил:
— Хорош орать, не на базаре!
Беснующиеся оцепенели. Сделалось покойно.
— Позвольте мне все-таки задать вопросы, — любезным голосом напомнил о себе бородач.
— Давай, борода! — поддержал его заурядная-между-прочим-личность.
— Лексико-стилистическая избыточность — это, я не понял, хорошо или плохо, по-Вашему, Вениамин Федорович? — бородач был вежлив, как мертвый профессор.
— Это?.. Это и хорошо, и плохо, — затравленно улыбнулся Продавцов.
— Здорово сказано! — Голландская молочница, о которой почти уже забыли, снова напомнила о себе. — Это все равно, что вы спросите врача: доктор, у меня повышенная температура? А он вам ответит: и повышенная и пониженная.
В зале засмеялись.
— Нет, я что хочу сказать, — попытался объяснить Продавцов, — на избыточность можно по-разному смотреть…
— Можно-то можно, — миролюбиво согласился бас, — да вот хотелось бы понять; именно Вы — как на нее смотрите?
— А и так, и эдак, — Продавцов загадочно хихикнул, — в том-то все и дело…
— Во хитрец! — восхитился удивительно-тихий-член-сидящий-на-от-шибе.
— Вы кончайте там… крутить! — заурядная-между-прочим-личность со всей очевидностью сильно не любила диссертанта.
— Да я не кручу, не кручу… — карасем на сковородке запрыгал Продавцов, и его глаза убежали за спину. — Просто такое сложное явление, как избыточность, не должно рассматриваться однобоко, поймите же!
— А вот этого здесь не надо, — отчеканила борода. — Давайте не будем спекулировать на сложности. Ваша диссертация как раз и призвана устранить сложность… — он помолчал и взревел, — разрубить этот гордиев узел лексико-стилистической избыточности к чертовой матери! Раскр-р-рошить его! Р-р-растолочь: вот так, вот так, вот так!.. — и румяный бородач грузно затоптался на одном месте, как бы давя ногами множество незримых врагов, потом упал в кресло, расслабился и затих.
— Ну что ж, — тонко улыбнулся интеллигентный-до-умопомрачения председатель Ученого совета. — Наш молодой коллега вложил в свое выступление, пожалуй, слишком много эмоций, но давайте надеяться, что усилиями таких вот молодых, самостоятельных умов интересующая нас всех проблема уже в ближайшее время будет решена.
— Да фигня это, проблема ваша! — равнодушно брякнула голландская молочница и засмеялась противоестественным смехом.
— А что вообще не фигня? — взорвался неожиданно вроде-бы-бывший-тихим-Продавцов. — Я на днях защиту одну слушал — про формы повелительного наклонения с нулевой флексией в многотиражной печати, так там вообще ничего, кроме жуй, клюй, плюй, блюй и прочее… а прошла единогласно!
— И то и другое — фигня, — обобщил с места бородач.
Члены Ученого совета, давно уже обалдевшие, привстали со своих кресел и вытянулись в направлении галерки — с целями явно не миролюбивыми.
— Вы извините, — холодным голосом сказал тот, у которого дома остался горячий унитаз, — но фигня эта, как Вы изволили выразиться, представляет собою серьезнейшую филологическую проблему…
— Какую именно фигню Вы имеете в виду, — перебил бородач, — про жуй-плюй или про избыточность? Первую фигню или вторую?
— Первую фигню! — возопил член. — Про жуй-плюй… тьфу, про формы повелительного наклонения с нулевой флексией! А Вы, — обратился он вдруг к Продавцову, — шантрапа!
— Я? — изумился Продавцов, теряя цвет лица.
— Вы, Вы! Пришли сюда и оскорбляете почтенных людей!
— Что я ему сделал? — Продавцов глазами призвал в свидетели всех присутствующих. — Я про Вас ни слова не сказал!
— Сказали! Вы крайне непочтительно отозвались об отличной диссертации: я руководил этой диссертацией, я! Вот. — Член демонстративно отвернулся от Продавцова. Правда, тут же повернулся и напомнил: — А вы со своей избыточностью — шантрапа! — после чего отвернулся уже окончательно.
— Давайте все-таки держаться в рамках… — неуверенно предложил председатель Ученого совета.
— Да какие тут могут быть рамки! — Бородач не унимался. — Пусть дорогой товарищ Продавцов в двух словах изложит суть дела. Если весь смысл его диссертации в том, что чем больше человек повторяет, тем лучше его понимают, — так это, извините, чушь собачья. Сколько бы раз я ни повторил, что я папа римский, вы же никогда не согласитесь со мной!
— Да уж, — ввернул кто-то из членов.
— Но моя диссертация, — заверещал Продавцов, — отнюдь не сводится к объяснению избыточности как таковой! Я предлагаю же еще и пути увеличения избыточности!
Шум, возникший было в зале, смолк…
— То есть, — тихо прокомментировал бородач, — Вы предлагаете увеличить то, что и так избыточно?
— Да, — проговорил совсем убитый Продавцов. И тут его понесло: — Нужно достичь еще большей надежности и гораздо более прочной усвояемости информации. Нужно придать прессе действенный характер, активизировать ее вмешательство в жизнь, дать зеленую улицу… — Он бросил эту мысль и начал другую. — Есть ведь очевидные вещи! И я имею право судить о них: мною было найдено четыреста сорок два факта лексико-стилистической избыточности… я работал с материалами газет «Советская культура» — триста один случай, журналов «Театральная жизнь» — сто двадцать восемь случаев, и «Рыболов-спортсмен» — три случая.
— Отпа-а-ад! — восхитилась молочница. — Он все сосчитал!
— Да! — с вызовом и достоинством произнес диссертант. — В моем распоряжении тысяча карточек — они, между прочим, здесь, если кто желает убедиться…
— Когда же вы жили? — ужаснулась девушка. — Жена у вас есть?
— Девушка, позвольте просить вас не задавать… — это опять председатель вмешался, но молочница, не останавливаясь, продолжала: