— Эх, надо было с водителем поговорить на всякий случай, — спохватилась Бес.
— Я поговорил — и очень успешно. Машина была вызвана на дом. Адрес, по которому ее заказывали, он мне дал. И телефон тоже… У телефона номер странный — восьмерки одни, кроме двух первых цифр. Но это центр…
— Восьмерки… — повторил Станислав Леопольдович. — Знаки бесконечности. Приятная символика, ничего не скажешь… Позвонить бы сейчас, да поздно очень. А фамилию не узнали Вы?
— Ой… — сказал Стас.
— Ну, ничего, главное — адрес… адрес — это много уже. Не знаю, правда, как мы им воспользуемся… Ты пешком пришла, Кло? — спросил магистр спиной, держа спереди на груди холодные руки Эммы Ивановны.
— Пешком. До такси не дозвониться. А ты знаешь, чей это телефон?
— Нет, — ответил Станислав Леопольдович.
«Зато я знаю», — хотела сказать Эмма Ивановна, но не успела. Громко захлопали крылья — и на перекладину форточки плюхнулся голубой ворон.
— Спасайтесь! — крикнул он и сиганул с перекладины в зал.
А из форточки по стене ползла тень — вне всякого сомнения, та же самая тень, только невероятно выросшая за это время.
Никто не шевелился. Тень ползла по полу, добралась до плинтуса, перегнулась и взгромоздилась на стену. Загипнотизированные движением ее, присутствующие как по команде начали отступать к противоположной стене. Эмма Ивановна, загородив собой Станислава Леопольдовича, который растерянно поднялся, пятилась вместе со всеми. На огромной светлой стене они стояли друг против друга — тени живых и тень мертвого. Внезапно в вытянутых руках ее обозначилась тень автомата, медленно наводимого на тени противников — без разбора…
— Сейчас нас расстреляют всех, — спокойно сказала Бес.
Станислав Леопольдович рванулся к выключателю, попутно выдернув штепсель прожектора из розетки.
Стало совсем темно.
Глава СЕМНАДЦАТАЯ
Радуйтесь, ТЕПЕРЬ ВЫ не бессмертны
Гипс обещали снять в июне. Полет с балкона третьего этажа закончился для Петра переломом ноги… не осознают все-таки герои этого романа, насколько милостива к ним судьба! До настоящего момента, как помнят любезные и просто-таки разлюбезные уже читатели, в романе нашем окончательно не умер еще никто, что, в общем-то, весьма гуманно, не правда ли?
Однако — и с этим уж ничего не поделаешь! — Петр загремел в больницу именно тогда, когда присутствие его на улицах Москвы было бы очень и очень желательно, что он, впрочем, и сам понимал. За стенами четырехместной палаты все время происходили важные какие-то события, о которых Петру не рассказывали, делая вид, что ничего чрезвычайного вообще не бывает в мире. Посетители сговорились врать и врали исправно, незадолго до посещения определенно проходя основательный чей-то инструктаж. Эмма Ивановна часто приходила вместе с Эвридикой: вдвоем они врали особенно правдоподобно. Иногда к хору врущих присоединялся сухой голос Аида Александровича: сухим голосом, само собой, врать гораздо проще, чем, например, влажным. Только мама и папа-с-почечной-коликой не врали, но они и не знали, должно быть, ничего.
Станислав Леопольдович не пришел ни разу. Ах-Петр-мы-отправили-его-на-юг-в-замечательный-один-санаторий! Путевки-знаете-ли-такая-редкость-тем-более-сердечно-сосудистая-система-спецлечение! Он-звонит-регулярно-если-бы-у-вас-тут-был-телефон… И так далее: туфта. Как будто можно представить себе Станислава Леопольдовича думающим о сердечно-сосудистой системе, когда голова его совсем другим занята! Да к тому же согласившимся на спец(!) лечение…
«А-еще-Эвридика!» — дразнил Эвридику Петр, давая понять, что не верит ни единому слову — ни-чье-му. Но дразни не дразни: каменная-баба-скифская… Про университет (защиту-диплома-перенесли-на-будущий-год), про маму-папу-бабушку (они тоже как-то приходили — все вместе), про весна-весна-на-улице — подробнейшим образом. А о восьмерках — два слова. Ровно два: «Нет дома» или «Не отвечают» — с вариантами то есть. Могла бы и рассказать, между прочим, кое-что (это уже автор от себя, любезные читатели!): много всякого они там на воле вокруг восьмерок накрутили… Петр попросил принести Марка Теренция Варрона. Принесли.
— Ну, друг, на тебя последняя надежда, рассказывай!
Но молчал и ворон: как рыба.
— Рыба ты! — обругал его Петр и отвернулся к стене.
— Рыба, — сказал Марк Теренций Варрон.
— Но Петр… — засмеялась Эвридика (лучше бы, кстати, не смеялась: очень уж грустный был смех!), — чего ты хочешь от нас всех? Есть выражение такое: жизнь-их-не-богата-событиями… Наша жизнь не богата событиями, а будет что рассказать — расскажу!
— Расскажешь ты, как же! — пробурчал Петр, глядя в стену.
— Новыми — трудовыми — успехами — встретил — советский — народ — минувший — праздник! — заявил Марк Теренций Варрон.
Петр улыбнулся стене.
— Лучше мне улыбнись, — сказала Эвридика, — по-случаю-минувшего-праздника.
…А однажды видел Петр сон: во сне они со Станиславом Леопольдовичем летали и говорили о чем-то — общих тем не касались, времени не было, но успели обсудить нечто конкретное и, вроде бы, очень важное — во всяком случае, для Петра… Правда, утром забылось все — кроме самого факта встречи. И за целый день — не вспомнилось.
Вспомнилось зато многое другое: январь-февраль-март-апрель. Странный кусок жизни, с какого-то момента (или с самого начала) находящийся под прицелом восьмерок… Сплошная мистика на мафиозной основе: невозможно поверить, что такое вообще бывает! Но ведь есть же и… продолжается. И имеет видимость жизни. С восьмерками они, конечно, развяжутся — знать бы, с какого момента с ними можно будет уже не считаться. Однажды все началось и однажды все кончится — более точных ориентиров нет. О начале объявлено не было, все выяснилось случайно — с помощью Эвридики. 06 окончании тоже вряд ли объявят… может, нас к тому времени и в живых-то никого не останется: перебьют, как кроликов, — и все. Правда, пока без нас не обойтись; слишком далеко зашли. И слишком туманны берега…
Но какая-нибудь логика есть ведь во всем этом! Январь-февраль-март-апрель. Почему январь, черт возьми? Что такое случилось в январе? Недели две — ничего особенного, потом — бах: цыганка-с-карликом… когда это было? Кажется, шестнадцатого… Погибнет-душа-твоя-господине. Нелепое пророчество — с какой стати? И — завертелось: под обильным снегом! Поди разберись…
Петр открыл тумбочку, достал блокнот, ручку. Соседи спали: трое счастливчиков, до которых никому, кроме родных-и-близких, дела нет.
« Глубокоуважаемый…» — начал он и остановился: стоит ли? Все равно некуда будет отправить письмо… да и дадут ли ему написать его? Постучит кто-нибудь в дверь: пожалуйста, господин Ставский, на процедуры. Посадят в инвалидное кресло, привезут в белый кабинет, сделают укол — и поминай как звали!.. Он тряхнул головой и продолжал:
"Глубокоуважаемый… не знаю Вашего имени!
Я обращаюсь к Вам по собственной воле и хотел бы сам отвечать за каждую букву в этом письме — надеюсь, у меня есть такое право? Скорее всего, Вы не могли не предусмотреть чего-нибудь подобного, иначе вообще не было бы смысла вовлекать в Ваше предприятие живых людей: люди остаются людьми — и для человека Вашего круга неосмотрительно делать ставку на полное отсутствие у них инициативы. Будем считать, что Вы не делаете таких ставок, — и, значит, отнесетесь к моему письму внимательно и спокойно.
Эвридика рассказала мне все… стало быть, как говорится: не-отпирайтесь-я-прочел. Кстати, на месте Евгения Онегина я не сказал бы: «Не отпирайтесь». Это грубовато… Не стану утверждать, что я догадывался о Вашем существовании. Буду честен: мне и в голову не могло прийти ничего подобного. Ваша затея представляется мне, прошу прощения, довольно несуразной и, пожалуй, даже неосуществимой. Впрочем, осуществится она или нет — судить не нам, и мне не следовало начинать с критических замечаний общего характера.
Правда, даже Вам трудно будет признать их необоснованными: ведь в Ваш круг так или иначе оказались втянутыми все близкие мне люди, не говоря уже обо мне самом. Заметьте, что при этом далеко не все они (прямо сказать, единицы) знают о Вашей роли в их судьбах — стало быть, игра с самого начала ведется не на равных, а потому этически несостоятельна.