— Он-странный-молодой-наш-человек-молчаливый-все-думает-о-чем-то-а-невеста-у-него-ну-такой-красоты!
Значит, Вы с ней все-таки встретились снова… Непонятно, правда, что из этого получилось, если Вы тень. Впрочем, дело не мое… А тогда я сказал: «Мне не хочется уходить от Вас», — и Вы ответили: «Очень рад. Да и ситуация еще не исчерпана… Если бы Вы знали, насколько не исчерпана…» Так все-таки, насколько, Станислав Леопольдович? Чего теперь ждать, когда Вы в летаргическом сне? Встречи в Элизиуме? Там, где рассредоточивают… или, по крайней мере, грозят рассредоточить тени? «Во-о-от насколько!» — и вы широко развели руки. Действительно настолько? «Знаки, знаки…»
— Она-ему-ворона-приносила-говорящего-только-он-мало-поговорил-а-вообще-то-умора!..
Как это там было: «Подлинные знаки — вот чего мы напрочь не умеем воспринимать. Казалось бы, все уже яснее ясного и сердце знает: подан знак, ан нет! Не верит, соглашаться не хочет, сопротивляется». Не сопротивляется больше, верит напропалую сердце мое: такие уже допущений делает — в животе холодно. И привкус мяты во рту. Впервые за последние — сколько? — почти два месяца: значит, близко… Правильно иду, значит! Привкус мяты — это оттуда: Элизиум. Их пища — время, медуница, мята… И плевать «на цыганок, на гадалок, на фокусников, на заклинателей змей… ручное все это. Hand made, не по-русски говоря». Теперь понятна и данная фраза… понятно даже, кому она адресована! Другая тоже понятна и туда же адресована: «В том-то и есть чертовщина жизни, что в течение получаса все может измениться на полную свою противоположность…» Теперь действительно понятно, Станислав Леопольдович. Так оно и было. Что ж, почти все… И блистательная кода…
— А-чего-я-нормально-хожу-уже-с-костылями-провожу-значит-потом-в-холле-с-соседями-посижу-пусть-поспит-паренек…
И блистательная кода: «Вы знайте, что Ваша душа бессмертна!». Стало быть, что же… тень и есть душа?
Когда, держа высоко над головой сверток, в палату, как птица, влетела Эвридика, она прямо-таки замерла у постели Петра. Петр смотрел на нее древними совсем глазами — и во всей фигуре его был покой, огромный нездешний покой.
— Я украла книгу, — тихо, словно боясь спугнуть ангела, сказала она, — возьми.
— Спасибо, — улыбнулся Петр. — Теперь как раз она мне очень нужна — узнать, что же дальше. Я, пожалуй, успею к утру: завтра можно будет вернуть ее, если сегодня ночью тебя не арестуют. Придешь завтра?
— Ну и вопросы у тебя! — Она поцеловала его и вышла: фея-авантюристка, исполняющая желания и тут же исчезающая-из-поля-зрения… Так и надо, Эвридика. Молодец.
…исчезающая-из-поля-зрения, чтобы опять быть рядом когда нужно.
— Привет. — Невозможно прекрасная утренняя-Эвридика.
— Привет. — Бессонный Петр закрыл книгу. — Тебя не арестовали?
— Нет еще. Часа через полтора арестуют… когда книгу привезу. Сегодня мама работает, я ей не сказала ничего. Она, наверное, и арестует. — И присела на кровать: невозможно-прекрасная-утренняя-Эвридика… Соседи-на-костылях любезно оставили их вдвоем.
— Никто тебя не арестует. Книгу вообще никуда отвозить не надо.
— Ну уж нет! — замотала головой Эвридика. — Пусть меня казнят честной.
— Книгу отвозить не надо, — повторил Петр. — Дело в том, что ее никто не хватится: этой книги никогда там не было.
— Не было? — просто и доверчиво спросила фея-авантюристка.
— Не было, — подтвердил Петр.
— Что ж… пусть тогда и не будет, — Эвридика облегченно вздохнула: проблема исчерпала себя сама. — Ты мне что-нибудь расскажешь?
— А нечего почти рассказывать. Тут все то же самое. Ты это уже знаешь.
— От Эммы Ивановны?
— И от нее тоже. От нее в первую очередь.
— Но ты все время улыбаешься, Петр… так, как будто знаешь, что делать.
— А я знаю, что делать, — весело ответил тот. Он взял Эвридику за руку. — Надо просто жить. Жить — и этого будет вполне достаточно. — Петр смеялся и просто-таки невозможно походил на Станислава Леопольдовича, когда старик разгуливал по телеэкрану с «долзеленый-йо-хо!» на губах.
— И все же, Петр?
— Для начала свяжись с кем-нибудь из ансамбля — у тебя ведь есть телефоны? Надо попросить от моего имени и от имени… Станислава Леопольдовича снять блокаду с дома восьмерок.
— Почему? — испугалась Эвридика.
— У него и так ничего не выйдет. Или выйдет все. — Это был более чем туманный ответ — впрочем, Эвридика и не ожидала другого.
Она только спросила:
— Сейчас позвонить?
— Сейчас. — И Петр взял с тумбочки конверт. С восьмерками. Развел руками и порвал его на глазах Эвридики. — Кажется, мое письмо дошло уже по адресу. К сожалению.
— Я ничего не понимаю, — сокрушилась Эвридика.
— А не все нужно понимать, — с готовностью сказал Петр. — Есть и непонятные вещи. Много непонятных вещей.
— Для тебя — тоже?
— Конечно. Для всех. Я вот не понимаю, например, как это — телефон? Или, допустим, — телевизор!
— Да ну тебя! — махнула рукой Эвридика и в первый раз за утро улыбнулась.
Так, с улыбкой, и отправилась к двери, на пороге которой столкнулась с Аидом Александровичем.
— Здравствуйте, царь-Аид. Я сию секунду вернусь.
— Vale, — ответил тот и вошел к Петру. — Нуте-с, как наше настроение? Завтра, говорят, гипс снимают? — Он достал из кармана два апельсина-невероятных-размеров. — Это я Вам был должен. — И протянул апельсины Петру.
— Спасибо. А настроение-наше прекрасно. У Вас какие-то неприятности?
— Никаких неприятностей, с чего Вы взяли?
— Очень уж Вы бодры, — нейтрально заметил Петр. — А что… письма все еще приходят?
— Какие письма? — Аид невинен-как-дитя.
— По поводу телепередачи с Рекрутовым. — Петр тоже невинен-как-дитя.
— Что это Вы вспомнили такую седую старину?
— И сам не знаю, — ускользнул Петр.
— Нет уж, — Аид мгновенно повзрослел. — Выкладывайте, что у Вас, да поскорее!
— Ничего особенного, — нарочно не взрослел Петр. — Пустяки всякие: витальные циклы. Элизиум, Атлантида… Контактная метаморфоза, если хотите.
— Эвридика? — взревел Аид. — Ну, она у меня узнает!.. С ней же, оказывается, нельзя иметь дела!
— Да помилуйте, Аид Александрович! Вот тут у меня книга, где все написано. Дарю. Я уже знаю ее наизусть. Теперь Ваша очередь.
Аид вертел в руках, ворча: «Очень мило с вашей стороны дарить библиотечные книги… да еще из Ленинской библиотеки! Я же вижу… штамп стоит, Вы вор, что ли?»
— Штамп — это камуфляж, — бесстрастно пояснил Петр. — На ней не должно быть никакого штампа, это анахронизм.
— Правда подарок? — начинал верить Аид и влезал уже в книгу по островерхим гребням готических литер.
— Правда, дорогой Вы наш Аид Александрович! — Вид у Петра был предпраздничный. — Тут Вам предложат объяснения тому, над чем вы бьетесь всю жизнь. Если, конечно, Вы захотите их принять. — Аид спрятал книгу в портфель. — Спасибо, Петр, Вы сделали для меня больше, чем могли.
— Это все-таки она, — кивнул Петр на входящую Эвридику.
— Проходите, преступница, — растроганно сказал Анд.
— Удалось? — спросил Петр.
— Будем считать, что да. Дежурным сейчас же все передадут. Павел поедет вместе с Бес.
— Павел… вместе с Бес? — Аид Александрович заинтересовался. — А что — там новости какие-нибудь?
— Новости здесь, — уточнила Эвридика. — Петр распорядился снять блокаду с дома восьмерок.
— Петр? Распорядился?.. С чего? На каком основании? — с-четверть-оборота завелся Аид. — У меня же Станислав Леопольдович в институте на искусственном питании… Вы отдаете себе отчет!