Ей всегда хотелось, чтобы кто-то ценил ее просто так. Не за лицо и одежду, не за ум и стиль, и уж конечно — не за подачки. Ей хотелось, чтобы в роду у нее нашлись королевы, чтобы на бронзовой монете был высечен ее профиль, чтобы на стальном щите красовалось ее имя; боже мой, детский сад. «Ты этого достойна». Не то откровение, не то рекламный слоган.
Она взяла в руки трубку. Посмотрела на кварцевые часы на стене: половина первого ночи.
Утонула кнопка. Засветился экран телефона. Тишина…
«Ты здесь?»
«Здесь», — пришел моментальный ответ.
«Чем я отличаюсь от других?»
«Ты знаешь».
«Нет».
«Нина. Тебе цены нет».
«Ты не Дима». — Она зубами отодрала присохшую кожицу с верхней губы.
«Зачем ты отключила свет? Я все равно тебя вижу».
— Чем ты видишь? — спросила Нина вслух. Ответа не последовало.
Только не задавать глупых вопросов. Вроде: если ли у тебя глаза, мужчина ты или женщина, почему ты набираешь текст так быстро…
«Ты права. У меня нет имени».
Нина вздрогнула.
«Меня никак не зовут, потому что меня никто не зовет», — пришло следующее сообщение.
И через секунду другое: «Назови меня как-нибудь. Только не Электрик».
Нина заметалась.
«Как тебя назвать? Как ты хочешь, чтобы тебя называли?»
«Как-нибудь».
«Свет, — она решилась. — Я буду называть тебя Свет, хорошо?»
Смайлик. И еще один смайлик через секунду; он смеется, подумала Нина.
— Тебя хотят убить, — сказала Нина вслух.
«Спасибо».
Она содрогнулась. Вдруг он слышал?!
«За что?»
«За имя».
«Тебе нравится?»
«Конечно».
Нина еще раз посмотрела на часы.
«Мне пора спать, — написала, подумав. — Уже поздно».
«Спокойной ночи. Ничего не бойся».
«Погоди», — быстро написала Нина.
«Что?»
Стук часов отдавался звоном в ушах. Хотя стучали они еле слышно.
«Споко…ной ночи», — трясущимися руками написала Нина и быстро выключила телефон.
В четыре часа погасли редкие окна, кое-где светившиеся на фасадах домов. Погасли все фонари вдоль улиц. Погасли вывески и рекламные щиты.
В полной темноте, рассчитывая только на ущербную луну почти в зените, Нина бегом добралась до перекрестка. Там дежурила, мерцая в темноте автономной электрической «шашкой», знакомая «копейка».
— Чего это? — пожилой водитель с интересом оглядывался. — Темно-то как… Свет, что ли, вырубился?
— Авария на подстанции, — сказала Нина.
— Ого-о, — протянул водитель. — Это серьезно.
— Мне на вокзал, — сказала Нина.
Водитель длинно посмотрел на нее; выражение его лица оставалось неразличимым во мраке.
Тогда она сделала над собой усилие и рассмеялась.
— Чего думаешь, дядя? Заплачу по счетчику вдвое. И учти, у меня все счета погашены!
Таксист решился.
По пустому, темному городу, пробивая его светом фар, они выбрались на трассу; часы у Нины на запястье показывали четыре пятнадцать. На дорогой протянулись провода высоковольтной линии — беззвучные. Пустые.
— Только скорее, — попросила Нина. — Только скорее, дядя, я опаздываю!
Водитель снова на нее покосился, но скорость добавил. Трасса была пуста, и «копейка», подпрыгивая на выбоинах, неслась почти по самой осевой.
— Скорее!
Миновали щит «Добро пожаловать в Загоровск!» — оставили его позади. Нина закусила губу; еще через десяток километров, почти в четыре тридцать, дорога и высоковольтная трасса разошлись в разные стороны. Столбы с линейкой проводов ушли налево, туда, где на холме едва виднелось здание подстанции. Дорога свернула направо, и впереди показался свет на железнодорожном переезде.
Тогда Нина разрыдалась, пугая водителя. Она рыдала от радости избавления; она лила слезы, оплакивая злую судьбу, второсортность и одиночество, которые продлятся теперь вечно. Единственное существо, способное ценить и любить ее, оказалось чудовищем в электрической сети; тот, кого она назвала Светом, должен был навсегда исчезнуть этой ночью — она надеялась на это и боялась этого, и, оплакивая Электрика, выла в ночном такси — по-волчьи и по-бабьи.
Телефон звонил и звонил; Нина долго не могла сообразить, где она находится. Это дом, сладостный дом, родная квартира, разобранный чемодан посреди комнаты, свет за окошком… Ну и дорожка была, бр-р… Который час?
Телефон не уставал. Приподнявшись на локте, Нина взяла валявшуюся на тумбочке трубку.
— Алло…
— Слава богу, — сказал шеф, и в его голосе была искренняя радость. — А то я уже нервничаю, честное слово.