— И как, слухи легко опровергаются? — саркастически поинтересовался Рудольф.
— Не знаю. — Э. Светлая махнула в воздухе сигаретой, рассыпая во все стороны искры. — Мне не нравится, что в мэрии, кроме вас, я никого не нашла. Сейчас не время летних отпусков… Или я ошибаюсь?
— Время… ведь все-таки лето? И какого же подтверждения, что все в порядке, вы хотите? Как раз то, что люди позволяют себе отсутствовать на работе, говорит о том, что она настолько отлажена, что не требует их присутствия… — При этих словах Рудольф ощутил что-то вроде оскомины. Почти то же самое он говорил Альбине… И почти то же самое волновало ее. Но остановить поток слов он уже не мог, и они продолжали ползти, неудержимо, как ледник, хотя внешне так же неторопливо: — Если бы что-то случилось, здесь находились бы все, по коридорам носились бы встревоженные толпы, по телефону невозможно было бы никуда дозвониться… — Он осекся и замолчал.
По телефону действительно невозможно было ни с кем связаться.
Ни с кем… А в мэрии никого не было, и в ушах снова настойчиво зазвучал голос Альбины: «Это затишье похоже на затишье перед бурей…»
— Ну так что же вы? — обрадовалась неизвестно чему журналистка. — Продолжайте! Да вы не бойтесь, материал вовсе не обязательно пойдет в печать, он нужен скорее для архива… Это для массы народа правда может быть опасной в те или иные исторические моменты, но для истории как таковой она должна быть сохранена…
«О чем она говорит?» — тупо спросил себя Рудольф. Ему все еще казалось, что ледник тащит его, а он не может встать, потому что по неизвестной причине лишился способности двигаться, а где-то за поворотом лед закончился и начинается река, резко срывающаяся с кручи на острые камни…
— Вы что-то вспомнили? — вернул его к реальности вопрос журналистки.
— Ничего, — сухо отрезал он, с усилием отводя взгляд от телефона. С разговором на эту тему явно надо было кончать. Если бы он только мог сделать это! Наоборот, Рудольфу все сильнее хотелось расспросить Э. Светлую поподробнее, разобраться, докопаться до истины, опровергнуть свой собственный смутный страх…
— Но мне показалось…
— Скажите, а Э. Светлая — это ваше настоящее имя? — неожиданно строго спросил он.
«Правильно… С этого и надо было начинать: разобраться, с кем имею дело… Да что я себя убеждаю, мне просто не хочется… нет, очень хочется услышать…» — запутавшись в своих желаниях и мыслях, он решил просто перестать думать на эту тему и сосредоточиться на чем-либо другом. Например, на изучении лица незваной гостьи.
— Почти… Меня на самом деле зовут Эльвира, а Светлая — это псевдоним, — не стала вдаваться она в подробности. — А зачем вы об этом спрашиваете?
— Да так… — ответил Рудольф. — Вы первый человек, от которого я слышу об эпидемии, так что никаких инструкций об умолчании мне не давали — вы ведь намекали на это? И я бы сам не отказался узнать об этих слухах поподробнее. Так что давайте рассказывайте.
— Даже так?
Эльвира зажала сигарету между пальцами и подперла рукой подбородок. Золотистая блузка ее при этом перекосилась, открывая плечо, но, как ни странно, это не выглядело пошло: некоторая небрежность изначально была присуща всему стилю этой женщины — как в манерах, так и в одежде. Затем Рудольф поймал себя на том, что невольно сравнивает журналистку с Альбиной. Это не было сравнением «в чью-то пользу» — единственное, в чем молодые женщины могли соперничать, так это в величине глаз, во всем остальном Эльвира и Альбина были едва ли не антиподами.
Мечтательница и фантазерка Альбина и внешне, и по характеру была сущим ребенком — круглолицым, робким и наивным, она была беззащитна и трогательна, ее хотелось беречь и защищать, в то время как от Эльвиры, скорее, стоило обороняться. Э. Светлая, вопреки своему псевдониму, светлой совсем не казалась. Она принадлежала к категории всезнающих особ, которые, похоже, уже рождаются с богатым жизненным опытом и за редким исключением страдают непроходимым цинизмом. Кроме того, Рудольф отметил еще одну деталь: никакие прически и одежда не могли прибавить Альбине лишние года, почти всегда ей давали меньше лет, чем на самом деле; Эльвиру же, наоборот, ничто не могло сделать моложе.
Странно, но в этот момент и Эльвира, в свою очередь, занималась оценкой внешности собеседника, мысленно записывая в несуществующий блокнот довольно исчерпывающее описание (позже оно было перенесено на бумагу): «Человек с крупными, несколько тяжеловатыми чертами лица, которые обычно прибавляют несколько лишних лет в детстве, но молодят после тридцати, становясь особо привлекательными годам к сорока, и наделяют своих обладателей особой — естественной и непосредственной — солидностью».