— …Я не люблю громких слов, но история со СПИДом должна была нас кое-чему научить. Под удар поставлено все человечество, — говорил он некоторое время спустя, вытянувшись перед президентом по струнке, а в прищуренных глазах его прыгал презрительный и высокомерный огонек. — В данном случае любая мягкость — не настоящий гуманизм, а преступление, ему противоположное. Надо проявлять гуманность по отношению к тем, кто еще жив, кто еще не заражен, а не к тем, чью участь уже решила болезнь. Пока возбудитель констрикторизма не выявлен, а посты за взятку пропускают из района кого попало, мы должны в любой момент ожидать появления констрикторов в столице. Только настоящая, строгая изоляция города — очага эпидемии — может несколько уменьшить угрозу. Нам не спастись без крайних, решительных мер…
— Так что же вы хотите, уничтожения больных людей? — не веря своим ушам, спросил его представитель высшей власти.
— Нет, всего лишь спасения еще здоровых.
На этот раз полковник Хорт улыбнулся уже намеренно, и усмешка его вышла жесткой и неприятной.
Он знал, что говорил.
Он знал, что президент никогда на это не согласится, но знал и то, что нормальные простые люди хотят жить. И еще он знал, что у входа его ждут журналисты и что вокруг ограды здания правительства уже собралась охваченная страхом толпа… И также он знал, что предлагаемый им выход и в самом деле может оказаться единственным.
— Но вы подумали, как мы будем выглядеть в глазах мирового сообщества?
— Разумеется, оно будет только благодарно своему спасителю. А все остальное — красивые, но пустые слова!
На окраине тоже слушали передачи, поэтому улочки, больше похожие на деревенские, пустовали, ставни и двери украшались массивными замками, и хозяева через щелку опасливо поглядывали на улицу настороженными глазами: не едет ли к ним по улице неторопливая беда? Даже нередких тут домашних животных трудно было отыскать: блеяли запертые в сараях козы, не топтали на лужайках редкую траву овцы, и, что выглядело почти загадочно, все кошки исчезли куда-то, сбежав из проклятого города, как крысы с корабля. Кстати, и самих крыс поубавилось, как утверждали хозяева особо затерроризированных этими серыми нахалами домов. Но люди оказались смелее, и, хоть и нечасто, то в том, то в другом доме хлопали двери, и кто-то, как правило, увешанный рюкзаками и сумками, устремлялся или в сторону леса, если сумка чуть ли не лопалась от втиснутых туда вещей, или, наоборот, к центру — тогда вся тара висела тощими тряпочками. Трусливо жались в будках сбитые с толку поведением хозяев сторожевые собаки. Одна из них, вопреки обыкновению, не подала голос, когда на одной из улиц появилась медленно движущаяся парочка: молодой парень с тяжелым подбородком и несколько скошенным носом и мужчина постарше с колюче торчащей во все стороны стрижкой «отросший нуль», одетый в клетчатую рубаху с закатанными рукавами.
При виде их в домах быстро позакрывались двери и окна, но эти дома, похоже, интересовали констрикторов (а кем же еще могли быть эти двое?) в последнюю очередь. Молодой, передвигающийся чуть резвее, остановился напротив довольно богатого двухэтажного особнячка и принялся с обычной для констрикторов неторопливостью высаживать плечом металлическую калитку. Увидев это, охранник дачи быстро пробежал по коридору в комнату на противоположной стороне здания и спрыгнул на клумбу: его служебные обязанности не предусматривали защиту помещения еще и от заразных сумасшедших…
Калитка с треском открылась, и молодой потопал по песчаной дорожке, на иностранный манер обложенной бортиком из белого кирпича, а в образовавшийся проход уже заглянул обладатель экзотической прически.
Дом был на сигнализации, но констрикторов этот факт волновал мало, впрочем, сейчас вряд ли кто-либо стал бы обращать на нее внимание — полицейские участки пустовали или были перегружены работой совсем другого рода, — и уж тем более ее завывания не впечатлили разбившего окно человека в клетчатой рубашке. Он неторопливо перелез через подоконник, затем его примеру последовал и молодой.
Если бы в доме осталась хоть одна живая душа, ей бы довелось понаблюдать любопытнейшую картину — очутившись внутри помещения, констрикторы «выздоровели» на глазах: исчезли «характерные плавающие движения», на только что тупых лицах появилось осмысленное выражение, и оба, переглянувшись, захохотали.