Модернистские картины на стенах и сюрреалистические предметы, подсвеченные невидимыми источниками. Та же мертвая неподвижность. Островки холодного электрического света…
— Неплохо, — заявила Лидия и полезла в сумочку за сигаретой. — Ты вроде при деньгах?
Он снисходительно усмехнулся и дал ей прикурить, щелкнув золотой зажигалкой.
— Ты не поверишь, дорогая, если я скажу тебе, сколько богатых людей не могут смириться с необратимостью смерти. У всех рано или поздно умирают любимцы. Я возвращаю своим клиентам их любимые игрушки. Меня можно назвать перевозчиком с того света…
Лидию передернуло.
— Да ведь они набиты тряпьем! — сказала она резко и тут же пожалела об этом.
Таксидермист изменился в лице. Несколько долгих секунд в воздухе висела напряженная тишина. Потом он разжал побелевшие губы.
— Они лишены недостатков, присущих живым. Например, тупости. Или возможности убежать… от своего хозяина. Они не предадут и всегда останутся под рукой…
В знак примирения они выпили еще по бокалу. Черт, что же она все-таки пила? Лидия помнила только, что это было вкусно и очень хотелось еще…
Она сбросила туфли и босиком прогулялась по огромному серому ковру с длинным ворсом. В глубине комнаты, среди африканских масок, она увидела чучело попугая. Его оперение переливалось тончайшими оттенками изумрудного, фиолетового и розового цветов…
Лидия вздрогнула, почувствовав чье-то дыхание на своем затылке. Таксидермист неслышно подошел сзади и остановился у нее за спиной. Увидев, что она испугалась, он улыбнулся и перевел взгляд на чучело попугая.
— Бесполезен, — сказал он. Скорее всего, это относилось к попугаю. — Настоящее произведение искусства… Он раздражал меня своими криками. И еще он был слишком подвижен.
Таксидермист коснулся пальцами нежнейшего оперения.
— Разве ЭТИМ можно было любоваться, когда он был жив? Он заставлял меня страдать, оттого что не давал насладиться своей красотой…
Неизвестный напиток размягчил волю Лидии настолько, что она стояла и покорно выслушивала этот бред. Ей стало даже немного интересно. В реальной жизни извращенцы попадались ей крайне редко. В фильмах, которые она иногда смотрела по видику, их было гораздо больше…
Она выпустила из ноздрей дым и почувствовала, что сигарета скоро обожжет ей пальцы.
— А это? — спросила Лидия дрогнувшим голосом и показала пальцем, отставленным от остальных, будто ствол револьвера, на большого питона, навеки застывшего перед клеткой с парой каких-то экзотических птиц.
— Ах, это! — радостно воскликнул таксидермист и захохотал. — Я называл его… впрочем, это неинтересно. Он все время охотился за бедными глупенькими птичками… Теперь он больше не охотится…
— Но и птички больше не поют. — Лидия выдавила из себя весь сарказм, на который еще были способны ее затуманенные мозги.
— Потрясающе! — Таксидермист смотрел на нее так жадно, что ей стало не по себе. — А вы, оказывается, остроумны, моя дорогая! Это большая редкость… в вашем положении.
Лидия не заметила, когда он перешел на «вы». Вдруг он показался ей гораздо более старым, чем можно было предположить, глядя на его лицо и тело. Лидия чувствовала себя так, словно разговаривала со смертельно опасным стариком-маразматиком, нацепившим на себя маску вечной молодости.
Ее начинало тошнить от спертого воздуха полутемных комнат и затхлого запаха чучел. Кроме того, ее пугал весь этот огромный дом, набитый пыльными мертвецами, единственным живым обитателем которого был красивый человек с вкрадчивыми манерами и странной профессией. Но и его красота уже внушала отвращение.
У Лидии больше не было сил сдерживаться.
— Где туалет? — спросила она отрывисто, борясь с тошнотой.
Таксидермист понимающе подмигнул и дал знак следовать за собой.
…Ей казалось, что они целую вечность шли по темному извилистому коридору. «Лишь бы не испортить ковры этому придурку… — думала она все время. — Хотя почему бы нет? Еще немного — и я с собой не справлюсь… Черт меня возьми, что же все-таки я пью?!»
Обойдя половину земного шара, она очутилась перед вожделенной дверью. Ей было так плохо, что все остальное казалось совершенно неважным.
Вспыхнул яркий свет. Вокруг был холодный гладкий кафель и твердые острые углы, на которые было бы страшновато падать.
Лидия склонилась над ослепительной белой раковиной, и ее наконец-то вырвало. Медленно, с громадным облегчением, она подняла голову и громко застонала сквозь сцепленные зубы.
В зеркале отражалось стоящее в нише возле ванны чучело огромной гориллы. На морщинистом лице обезьяны застыла глумливая и одновременно угрожающая гримаса.