— Не надо говорить об этом… — увернулась Альбина. — Они… слышат…
И она кивнула в сторону луны и верхушек деревьев.
У этой песни было два названия и несколько вариантов аранжировки, а кроме того — и огромное количество «близняшек», настолько похожих по мелодии и содержанию, что их постоянно друг с другом путали. Собственно, кое-кто пытался объявить ее особым направлением или стилем, настоящим, полноправным видом музыки, название которого звучало столь труднопроизносимо, что его как-то стихийно перекрестили в «ламбадобрейк» — тоже не слишком благозвучно, зато понятно.
«Ламбадобрейк» задорно повизгивал во всех колонках, скакал по веткам, тревожа замороченные мигающим освещением листья, изначально не привыкшие к такому веселью.
Много ли мыслей уживается в голове одновременно со смехом? Когда внутри пляшут солнечные зайчики, все серьезные рассуждения разлетаются вдребезги, да и зачем думать, когда можно уйти в музыку-смех с головой, стать ее придатком? Это потом, когда мелодия иссякнет, затеряется в тишине, наступит пора размышлений — для тех, кому они вообще нужны. А пока звучит — лучше выбросить все из головы, пусть она хоть ненадолго станет легче. Забудь все — и танцуй, танцуй, оглашая воздух восторженными воплями…
И больше ничего не надо!
А в пространстве уже трясутся незлые кулаки, трутся и толкают друг друга бедра, и вот уже в освобожденном центре площадки валится наземь парочка, чтобы показать самый класс танцевального дворового мастерства. Не день, не два выкладывались они после рабочего дня, тренируясь в подвалах и на чердаках, но позади усталость и пот — сейчас время их триумфа.
Тела ритмично змеятся, нахлестываясь друг на друга, и в то же время избегают касания: струится огромной шелковой кистью обработанная всякой химией шевелюра парня, блестит черный «люрексом» на голове партнерши…
И вопят, вторя певцу-певичке опьяненные задором голоса…
Центр площадки, как издавна заведено, отдается «профессионалам», а край уже заполнили «отфонарщики» — здесь можно упасть на спину и просто дрыгать в воздухе ногами, можно пройтись на руках. Да мало ли на какую дурь толкает человека полная свобода движения? И лишь веселым безумием сверкают в мелькании светофильтров глаза.
Все ли?
За разноцветицей огней сложно обнаружить пустоту, и все же слишком резко выделялся из общей массы один тяжелый, отсутствующий взгляд-чужак. Это его запомнил по дороге Рудольф, прежде чем пустовзглядый незнакомец успел нырнуть под маску изменчивого света.
А было так… Взгляд этот — не в ритм, не в темп — заскользил по бьющимся в тенетах музыки фигурам, замер на ближайшей тонкой талии, и она на миг прекратила извиваться.
— Привет! Партнершу ищешь? — Вильнули шелковые бедра, и худенькая рука с десятком тонких браслетов потянулась к восходящему солнцу на футболке.
Да, все началось так просто…
Не говоря ни слова в ответ, пустовзглядый протянул ей навстречу свои лапищи; пальцы впились в ребра, словно нарисованные тенью на майке, и на какой-то момент обоих скрыло сгустившееся облачко жидкого азота.
Совсем рядом визжа упал на линолеум и завертелся волчком бритый юнец, его крик подхватили другие, и среди слитного ора затерялся один вопль, вспыхнувший на миг тогда, когда пальцы пустовзглядого вошли в худенькое тело, прорывая кожу. Тем более не слышен был тихий хруст, а то, что девочка вдруг обмякла в руках партнера, что голова ее откинулась назад, что замерли, мутнея, вылезшие из орбит глаза, что кровь заструилась по талии, — кто это заметит?
Кому это нужно?
Блестящие от темно-красной жидкости пальцы ослабили хватку, тело сухо свалилось под танцующие ноги — ноги-пружины огромного веселого механизма-организма по имени дискотека.
Неужели никто не обратит внимания хотя бы на странно замедленные движения нового посетителя?
Никто.
Для «профессионалов» — центр площадки. Там — акробатика, там — мастерство, там — восторженные взгляды зрителей. Но началось все на «периферии». Здесь с ума сходили кто как может, кто во что горазд.
Тело под ногами? Мало ли их валяется… Что, каждому пульс щупать? Где тут разглядишь, как липкие от крови пальцы уже мягко ощупывают вихляющие бока новой жертвы… Сжатие, хруст, вопль…
Визжит веселая толпа!
А голосок-то у певца — звоночек! Разве поверится, что под его светлое звучание могут приближаться к центру площадки неторопливые шаги убийцы?
Шелковая кисть волос танцора-солиста скрылась под склонившейся над ним спиной, затянутые в трикотаж глянцевые ноги задергались, забыв о ритме, и вдруг замерли, подогнувшись.
Некоторое время пустовзглядый еще мял мертвое тело. Девушка с «чулком» на голове с профессиональной резвостью отползла на четвереньках в сторону и забралась в случайно открывшуюся нишу посреди замерших вдруг ног. Затем тело маньяка начало разгибаться — блеснуло солнце на футболке, повеяло холодом от открывшегося нечеловеческого взгляда…
— Что же вы, ребята? — продребезжал издалека металлический голос диск-жокея. — Танцуем все!
И вновь дискотеку заполнило общее движение, больше похожее на конвульсию огромного многоголового и многоногого существа, старающегося выскочить из ставшей тесной раковины-ограды. С криком затолпились, давя друг друга, подростки у входа, по особо медлительным спинам застучали кулаки… И снова сомкнулись на неудачливой жертве грязные руки, снова крик захлебнулся в кровавой пене, хлынувшей изо рта.
С коротким треском обрушилась на кусты поддерживающая навес колонна, волоча за собой потухающий софит, а через зашатавшуюся ограду прыгали люди, окончательно втаптывая в землю сломанные ветки.
Дискотека пустела. Ее сборный механизм-организм таял, превращаясь в отдельных напуганных людишек.
Еще одно тело забилось на полу в агонии. Заляпанные до локтей влажные руки со скрюченными пальцами зависли в воздухе, шарил по азотному дыму медленный взгляд: неужто закончена на сей раз работа? А чье это лицо кривляется от страха среди громад аппаратуры?
Микрофон прыгал в дрожащей руке диск-жокея, и динамику еще удалось разнести по набережной последний, усиленный металлом вопль.
— Мы упадем… — заткнулась запись, и все стихло, так что плеск реки сделался удивительно громким и стало хорошо слышно, как неторопливо и тяжело переступает через похожие в азотной дымке на айсберги тела медлительный пустовзглядый убийца…
Пожалуй, с той злополучной дискотеки Альбине следовало уйти еще раньше — хоть ей и посчастливилось избежать страшной участи, придя в шесть утра на дежурство, она страдала от немилосердной сонливости.
— Чего мы такие невеселые? — встретил ее вопросом вечно сидящий на столе «братишка» — угловатый белобрысый семнадцатилетний паренек, подрабатывающий тут, чтобы оплатить учебу в медицинском колледже.
— А тебе не все равно? — проверив, правильно ли застегнуты пуговицы халата, нехотя отозвалась Альбина и опустилась на свой рабочий стул. — Между прочим, мне вчера предложили руку и сердце… И я, кажется, дала согласие.
— Прискорбно, — хмыкнул «братишка», сползая с журнала.
Альбина поморщилась, подыскивая в уме эпитет, достойный этого хаменыша, взяла освободившийся журнал в руки и в конце концов решила промолчать.
Не о пустяках ей следовало сейчас думать — о своей жизни со всеми грядущими в ней переменами. Вот если бы еще так сильно не хотелось спать…
Удостоверившись, что продолжения не будет, «братишка» спрыгнул со стола и поплелся за половой тряпкой. Альбина проводила его сонным взглядом, затем ее глаза закрылись сами по себе и все — журнал, больница, все, что ее окружало, — начало отдаляться. То, что надо было делать сегодня, то, что тревожило ее вчера, — все это теряло смысл. Спать, спать…
«Стоп! — Каким-то чудом она успела остановить это несвоевременное сползание в сон. — Сперва журнал…»