Странно, но в этот момент и Эльвира, в свою очередь, занималась оценкой внешности собеседника, мысленно записывая в несуществующий блокнот довольно исчерпывающее описание (позже оно было перенесено на бумагу): «Человек с крупными, несколько тяжеловатыми чертами лица, которые обычно прибавляют несколько лишних лет в детстве, но молодят после тридцати, становясь особо привлекательными годам к сорока, и наделяют своих обладателей особой — естественной и непосредственной — солидностью».
— Собственно, самое главное я уже рассказала. Слухи очень неконкретные. Говорят, здесь обнаружен новый вирус, лишающий людей рассудка, но наделяющий их при этом поистине сверхчеловеческой силой. — Темные глаза Эльвиры маслянисто поблескивали, в то время как серые, Альбинины, лучились серебристым мягким светом. — И еще говорят, что они воображают себя констрикторами.
— Ке-ем???
«К пятидесяти годам он будет вообще неотразим… — думала Эльвира, выпуская струйку сизого дыма. — И уже сейчас кое-чего в жизни достиг. Любопытно, пригласит он меня в кафе после разговора или нет? Надеюсь — пригласит. Своеобразный тип: в нем сочетаются и зануда, и человек незаурядный, личность. Наверное, этим качествам нелегко ужиться в одной душе». А в несуществующей пока книжке уже фиксировалась новая запись: «Он мог бы стать ярким неформальным лидером, если бы его не заел формализм…»
— Констрикторами. Знаете, есть такая змея — боа констриктор, тропический душитель, а проще говоря — удав. Но есть слухи и более интересные; будто на самом деле это самые что ни есть зомби. Как из фильма ужасов. Собственно, только и разницы, что здешние ненормальные вроде бы не кусаются, а только всех душат.
— Все это — дешевые сенсации, непонятно кому и зачем нужные, — с напором, строго и назидательно проговорил Рудольф. Со стороны никто не сказал бы, что это заявление может быть вызвано глубочайшей растерянностью, граничащей с нервным срывом, да и сам он вряд ли согласился бы с такой формулировкой, но это было так: будучи не в силах справиться со своими чувствами, он всегда начинал вести себя как неисправимый зануда, повторяющий ханжеские банальности. А что? Теряя почву под ногами, любой хочет зацепиться за что-нибудь незыблемое, только под последним каждый понимает свое. — Даже если отбросить мистическую чушь о зомби… Вы что же, всерьез считаете, что такую эпидемию можно скрыть? Вам не кажется, что в нашем обществе существует масса реальных проблем, действительно заслуживающих внимания прессы? Именно реальных, занимаясь которыми, вы могли бы отвлечься от нелепых измышлений по поводу еще более дурацких выдумок с зомби, удавами, эпидемиями и прочей… фантастикой. — На секунду перед Рудольфом возникло лицо Альбины, искаженное гримасой страха. — Хотите, я предложу вам тему?
Эльвира не колебалась. Жизненный опыт сообщил ей, что с разговором об эпидемии — глухо, но отказываться от новой намеченной цели — сходить с Рудольфом в кафе — она не собиралась.
— Ловлю на слове! — Вишнево-черные глаза блеснули. — Кстати, у вас тут где-то должен быть буфет… Я сама его не смогла найти. Если вы действительно не заняты, мы могли бы продолжить разговор там. И, честное слово, я с удовольствием займусь темой, которую вы предложите.
— Я не занят, — строго сдвинул брови Рудольф, намериваясь отказаться, но вместо этого неожиданно для самого себя согласился. Для этого ему было достаточно на одну секунду вспомнить пустые глаза случайного встречного.
Глаза констриктора.
— Все, Ала, играем в зайцев! — выпалил Тихий, отбегая в сторону.
«В зайцев? В каких таких зайцев?» — заморгала девушка и ощутила уже знакомый «перепад температур» — ее вновь начало кидать из жара в холод, а ноги уже цепенели, цепенели, цепенели, превращаясь во вросшие в крышу столбы.
— Ала, не стойте! — на ходу закричал Тихий, нарочно мелькая у констриктора перед носом. — Он не поймает! Нас двое, собьем его с толку.
Похоже, он говорил еще что-то, но уже через секунду Ала потеряла способность воспринимать чьи-либо слова: убийца шел на нее, и неподвижные пустые глаза при пересечении с другими взглядами выжирали из них остатки воли.
Можно было только поразиться смелости Тихого: когда душитель нацелился прямиком на девушку, он подбежал ближе, толкнул маньяка в плечо и принялся жестами подманивать его к себе. Констриктор качнулся на месте, неторопливо развернулся и тяжело зашагал теперь уже в сторону более активного противника.
— Ала, очнитесь! Эй, кретин, погоняйся-ка за мной! — донеслись до девушки обрывки фраз, но выйти из оцепенения Альбина уже не могла — тело от страха стало чужим и не желало повиноваться.
Возле края крыши Тихий отпрыгнул в сторону, пробежал пару метров и остановился у жалкого подобия пентхауза, а грубо говоря — у чердачной двери.
— Ну, ты! — снова закричал он. — Иди сюда! Слышишь?
Его отчаянный вызов не остался незамеченным — душитель окончательно развернулся к Альбине спиной.
«Другой вопрос, как долго я сумею выдержать такой темп?» — подумал Тихий, подтягиваясь на руках перед носом у пустовзглядого; слетевший больничный шлепанец врезался в восходящее солнце на футболке, и агрессор замер, потеряв из виду свою, казалось бы, верную жертву.
«Ну а дальше что?» — спросил себя Тихий, усаживаясь на вентиляционном выступе.
Констриктор потоптался на месте, затем отступил на шаг и бухнулся плечом в стену, намереваясь вышибить ее, как вышибал все ранее встреченные двери. Сооружение вздрогнуло от удара. Раз, другой, третий… На некоторое время это тупое занятие полностью поглотило его внимание.
— Ала, — снова позвал Тихий, — вы слышите меня? Не стойте на месте. Не стойте!
Она ожила, кивнула и попробовала шагнуть в сторону, но камень в ногах превратился в вату, колени Альбины подогнулись, и она с шумом упала на жесть, беспомощно и беззвучно открывая рот.
— Ала! — Новый возглас Тихого прозвучал как болезненный вскрик: привлеченный звуком падения констриктор обернулся и остановил свой взгляд на девушке.
Она сделала неуверенную попытку встать, снова упала и замерла, сжавшись в комок.
— Ала!
Тихий спрыгнул с крыши пентхауза, поморщившись от удара ногами о жесть, выпрямился и бросился вдогонку за убийцей, не думая больше ни о чем, кроме того, что душителя надо остановить. Пусть для Альбины это будет только отсрочкой… Даже в этой шоковой ситуации Тихий понимал, что вряд ли она сумеет выжить в изменившемся мире самостоятельно (а считать, что мир изменился, у него были причины). Девушка явно принадлежала к тому большинству, что теряется в сложных ситуациях. Так же ясно он сознавал и то, что сам он в одиночку спасется наверняка, во всяком случае — почти наверняка, и сердце его болезненно сжималось при виде скрюченного худенького тела медсестры, к которому уже тянулись подрагивающие лапищи убийцы. Он глядел на тонкие руки, на нелепо торчащий из-под халата край зеленого платья, на сокращающееся расстояние между Альбиной и констриктором и знал, что никакая сила не позволит ему сейчас повернуться и уйти, бросив девушку на растерзание маньяку.
Все эти чувства были вложены в один прыжок. Тихий изо всех сил толкнул затянутую в футболку спину и отскочил в сторону, собираясь в случае надобности возобновить атаку.
Констриктор закачался и начал медленно поворачивать голову назад.
«Ну что ж… еще поиграем», — сказал себе Тихий, напрягая мышцы ног. Теперь смотреть в сторону Альбины ему было некогда — от констриктора его отделяло около полутора метров. Тихий сознательно тянул время, желая удостовериться, что тот хоть на какое-то время забыл о девушке.
Констриктор шагнул вперед и… споткнулся.
Что-то странное происходило с ним: в пустых, помертвевших глазах убийцы промелькнуло подобие нормального человеческого выражения — в них отразилась боль. Затем его черты исказила судорога, кожа на лице покраснела, а после побронзовела, постепенно доходя до почти черного цвета; он зашатался — гораздо сильнее, чем в тот миг, когда его толкнул Тихий, — и рухнул наземь, забившись в непонятном припадке. Его тело то изгибалось столбнячной дугой, то сворачивалось — так иной раз ведут себя напуганные гусеницы. Констриктор вертелся на месте, хрипел, и даже неспециалисту могло прийти в голову, что это настоящая агония. Наконец изо рта убийцы хлынула пена, и он, дернувшись пару раз напоследок, замер. Теперь кожа его морщилась (она успела стать коричневой, как древесная кора) и продолжала шевелиться сама по себе, как оболочка проколотого воздушного шарика, руки и ноги худели на глазах. Длилось это недолго — вскоре перед двумя остолбеневшими людьми осталась мумия с залитым пеной лицом.