— Кто бы говорил. Посмотри на свои глаза. Еще скажи, что ты бросил пить.
— Сегодня утром не выпил ни грамма, — заметил я.
— Поздравляю. Где Робин? — сурово потребовал он ответа. — Что, черт подери, между вами происходит?
— Ну, — ответил я, — почтальон принес мне кучу всего интересного.
— Угу. Где она, Алекс?
Слова застряли у меня в глотке, и я начал задыхаться. Мы молча смотрели друг на друга. Он рассмеялся первым.
— Я скажу, но только после тебя.
Я рассказал ему основное.
— Значит, для нее это была возможность проявить себя, — сказал Майло. — Она успокоится и вернется.
— Может быть, — ответил я.
— Такое и раньше случалось, Алекс. Спасибо за напоминание, приятель.
— Знаешь, сейчас мне кажется, что это другое. Она молчала о предложении две недели.
— Ты был занят, — напомнил он.
— Думаю, дело не в моей занятости. Знаешь, она так странно на меня смотрела в Париже. А потом уехала. Трещина стала шире.
— Ладно тебе, — сказал Майло. — Где твой оптимизм? Ты же всегда проповедуешь, что в жизни следует видеть только хорошее.
— Я не проповедую. Я предлагаю.
— В таком случае я предлагаю тебе побриться, протереть глаза, надеть чистую одежду, прекратить игнорировать ее звонки и, ради всех святых, попытаться все исправить. Вы с ней ведете себя, как…
— Как?
— Я собирался сказать, как муж и жена, которые прожили вместо сто лет.
— Мы ведь не женаты, — ответил я. — Мы с Робин столько лет вместе, но ни один из нас не предложил узаконить наши отношения. О чем это говорит?
— Вам не нужны бумажки. Поверь, я очень хорошо все понимаю.
Они с Риком живут вместе очень долго, гораздо дольше, чем мы с Робин.
— А вы бы узаконили ваши отношения, если бы могли?
— Возможно. Наверное. А что вообще между вами произошло? Какие проблемы?
— Это очень сложно, — заявил я. — И я вовсе не избегаю ее. Просто так получается, что нам не удается поговорить.
— Постарайся сделать так, чтобы удалось.
— Она все время в разъездах.
— Лучше старайся, черт тебя подери.
— А с тобой что происходит? — спросил я.
— Острая потеря иллюзий. На фоне хронического разочарования: меня добивает работа. — Майло хлопнул меня по плечу. — Понимаешь, мне нужно, чтобы в моей жизни хоть что-нибудь оставалось постоянным, приятель. Вот, например, вы. Я хочу, чтобы у вас с Робин все было хорошо. Ради моего спокойствия. Неужели я слишком много прошу? Да, конечно, это эгоизм, но зато искренний.
Ну что на такое скажешь?
Я сидел, а Майло вытер лоб, который тут же снова покрылся испариной. Он казался таким несчастным, что я вдруг почувствовал себя виноватым — безумие какое-то.
— Мы постараемся разобраться, — пообещал я. — А теперь объясни, почему ты так отреагировал на фотографию Джейни Инголлс?
— Низкий сахар в крови, — сказал он. — Не успел позавтракать.
— Понятно, — ответил я. — Поэтому ты стал пить водку.
— Я думал, что забыл про то дело, — пожав плечами, проговорил Майло, — но, похоже, мне следовало попытаться довести его до конца.
— Может, «НР» означает, что кто-то хочет, чтобы ты занялся этим убийством. А как насчет остальных фотографий из альбома, ты видел какие-нибудь раньше?
— Нет.
Я посмотрел на перчатки, которые он снял.
— Хочешь проверить отпечатки?
— Возможно, — ответил он и поморщился.
— Что?
— Призраки прошлых поражений.
Майло налил себе четвертый стакан, в основном сок и чуть-чуть водки.
— У тебя есть догадки насчет того, кто прислал альбом? — спросил я.
— Звучит так, будто у тебя есть?
— Твой бывший напарник, Швинн. Он обожал фотографировать. И имел доступ к старым папкам с делами.
— Почему, черт подери, он решил связаться со мной сейчас? Он меня терпеть не мог. И плевать ему было на дело Инголлс, да и на все остальные тоже.
— Может, со временем он стал другим, смягчился, что ли? Когда ты пришел в отдел убийств, он проработал там двадцать лет. Как раз тот период времени, который отражен фотографиями. Если что-то происходило не во время его дежурства, он просто воровал снимки. Швинн постоянно нарушал правила и наверняка не считал, что совершает противозаконные действия, когда берет пару штук, сделанных на месте преступления. Этот альбом вполне может быть частью коллекции, собранной им за много лет. Он назвал его «Книга убийств» и поместил в голубой переплет специально, чтобы показать, какой он умный.