По запахам, по обрывкам неродной речи, по виду и форме предметов она предположила, что, возможно, ее переправили через границу и она находится сейчас где-то под Братиславой.
Сперва они показали мне подпись твоего отца и предложили прочесть его свидетельские признания, а потом – протокол допроса Яноша Хамара, где он подтверждал достоверность и истинность этих показаний.
Напротив меня, удобно устроившись в креслах, сидели двое мужчин.
Я сказала, что это неправда.
Они удивились, что значит неправда, с чего я это взяла, и с хохотом, перебивая друг друга, стали клеймить самыми похабными выражениями мою с ними связь.
Либо они лгут, либо их, как меня, тоже пытали, а может, оба сошли с ума, других вариантов нет – это все, что я вам могу сказать.
На столе стоял стакан с водой.
Протокол твоего допроса мы уже подготовили, сказал один из них, подпишешь – тогда сможешь выпить.
Я сказала, что никакого допроса не было, поэтому и подписывать нечего.
После чего другой подал знак, и меня вытащили в боковую дверь.
Как только дверь закрылась, меня начали избивать, швырнули в какую-то ванну и пустили горячую как кипяток воду, били по голове насадкой для душа и при этом орали: шпионка, изменница, потаскуха, пей теперь сколько влезет.
Я очнулась в подвале, и вскоре меня опять потащили наверх.
Прошло не так много времени, потому что одежда моя была все еще насквозь мокрой и все так же звучала музыка.
Однако на этот раз меня повели не через террасу, а вверх по винтовой лестнице, в гараж, и в дом, пройдя по садовой дорожке, мы попали, видимо, через главный вход.
Меня ввели в небольшую комнату, где стоял только огромный письменный стол и стул перед ним.
За столом, в мягком свете настольной лампы, сидел светловолосый молодой человек; музыка была слышна и здесь.
Когда я вошла, он вскочил и с величайшей радостью, какую только можно представить в таких обстоятельствах, с видом, будто ему давно не терпелось увидеть меня, приветствовал меня по-французски, предложил сесть и, опять-таки по-французски, выразил свое возмущение тем, как со мной, несмотря на его строжайшие указания, до сих пор обращались.
Но теперь все будет иначе, он это обещает.
Я спросила его, почему мы должны говорить по-французски.
Было странно, что в его поведении не было ничего неискреннего, и во мне зародилась крохотная надежда, что я наконец оказалась в хороших руках.
Он виновато пожал плечами и сказал, что это единственный язык, на котором они могут понять друг друга, а между тем полное взаимопонимание сейчас крайне необходимо.
Но откуда ему известно, не сдавалась я, что я говорю по-французски.
Ну что вы, товарищ Штейн, мы знаем о вас все.
Ведь когда в мае тридцать пятого ваш друг вышел из тюрьмы, он признался вам, что был завербован тайной полицией как осведомитель, не так ли, но тогда вы забыли доложить об этом немаловажном факте и вскоре убыли с ним в Париж, вернувшись с фальшивыми паспортами только после начала немецкой оккупации, по указанию партии, или я ошибаюсь?
Все почти верно, ответила я, только моего друга тайная полиция не вербовала, он ничего об этом не говорил, и, следовательно, мне не о чем было докладывать, а в Париж мы отправились, потому что здесь не было работы и нам нечего было есть.
Давайте не будем тратить время на эти бессмысленные препирательства, сказал он, и перейдем к делу.
На него возложена почетная миссия передать просьбу, и он это подчеркивает, именно просьбу, с которой товарищ Сталин обращается лично к товарищу Штейн.
Она состоит всего из пяти слов:
Пожалуйста, не упрямьтесь, товарищ Штейн.
Она надолго задумалась, ибо на этот третий день с ней уже не могло случиться ничего такого, что показалось бы невероятным, и, вглядываясь в лицо этого светловолосого молодого человека, она вдруг почувствовала, что ждала этой просьбы всю свою жизнь.
Если это действительно так, сказала она, то Мария Штейн хотела бы передать товарищу Сталину, что в данных обстоятельствах она не может выполнить его просьбу.
Светловолосый молодой человек нисколько не удивился ее ответу.
Он навалился на стол, кивнул головой и долго смотрел на нее, а потом приглушенным и угрожающим голосом спросил, может ли Мария Штейн представить себе безумца, который взялся бы передать столь дерзкий ответ.
В весеннем небе ярко сияли звезды, потянуло прохладой.
Я знал, что должен наконец встать, она тоже встала, продолжая говорить; немного спустя я пересек ее комнату, она шла за мной, все так же не умолкая.