И вот мой совет молодым: прежде всего, надо петь, а не орать. Не форсировать звук. Молитва должна быть в сердце, и, следовательно, звук должен исходить из сердца. Очень многие молодые — особенно когда они в большом соборе служат — начинают орать. Но если человек кричит, Господь его не услышит — вот в чём дело-то!.. Надо не кричать, надо молиться!
На Троицу приезжал к нам отец Николай Ленков из Олбани (США), старейший диакон Зарубежной Церкви. Старичок. Да у него, может быть, и прежде не было мощного голоса. Но для нас он — лучший пример служения: он вышел, начал молиться своим старческим, дребезжащим голосочком… И каждое слово ясно слышно, каждое слово от сердца идёт — и каждое слово до нашего сердца доходит! Вот как нужно! Диаконское искусство, церковное пение — это же слава нашей Церкви, наша красота, наше, если хотите, оружие. Князь Владимир почему Православие избрал? По разным причинам, но первое, что его привлекло, — благолепие службы, дивное пение; и выходит, что благодаря нам, диаконам, Русь и крестилась… Это я шучу, конечно, но, знаете, в каждой шутке… Во всяком случае ответственность на нас огромная, и награда нам велика, и счастье наше — необъятное. Помните об этом все, кто решил Богу послужить!
Да, в деревенских церквах о диаконах и не мечтают. Но, честно говоря, приехав в какой-нибудь дальний уголок епархии, разглядывая старые храмы, разговаривая с местным настоятелем, как-то и не думаешь, что отсутствие диакона — это такая уж беда. И без диакона молитва в такой церкви доходчива до небес…
16. ЗАСТАВА НА КОЗЬЕЙ ГОРЕ
— Козья Гора? Это деревня такая, — поясняет настоятель Покровского храма в Сланцевском районе о. Олег Нецветаев. — Бывшая деревня, её нету уже. Деревни нет, а храм остался.
— Да ещё какой храм! — удивляюсь я. — И как сохранился здорово! Словно вчера построен.
Отец Олег только головой качает в ответ. С виду-то всё хорошо, лучше и не надо. Мне-то что: приехал, посмотрел, восхитился, уехал. А он здесь живёт, он здесь служит. Ему каждая трещинка в кирпичной кладке известна. Каждая трещинка ему — словно в собственной коже заноза: попробуй не заметь, запусти — сразу расползётся в обширную рану. За всем надо следить. Вместе обходим мы храм; я смотрю на белизну высоких стен, на искусную, щегольскую, можно сказать, архитектуру, на стройную колокольню, на взлетающий ввысь купол, батюшка смотрит на отвалившуюся местами штукатурку, на расшатанные кое-где кирпичи, на старые, проржавевшие жестяные карнизы. Я бы и не заметил этих ранок. Я такие храмы видал — в чём только душа держится; но батюшка вздыхает: «Работы-то, работы-то сколько!.. Когда всё успеть?»
— Вот, росписи на стенах, видите? Это местные умельцы малевали… Уже пообсыпалось местами… Самодеятельность народная… Не дело это! Храм Божий, жилище Духа Святого — тут не для любителей занятия. Всё должны мастера исполнять. Бог даст, скоро заменим это безобразие мозаикой.
— Не люблю дилетантов! — снова заявляет о. Олег уже внутри храма, и палкой своей слегка пристукивает по полу. — Разве можно кому попало поручать писать иконы? Что мне тут говорят: всякая, мол, икона законна, лишь бы освящена была… Нет! Икона — окошко в небеса, человек должен только взглянуть на неё и сразу в молитву уйти. А если намазано не пойми что… Карикатура какая-то… Откуда тут молитве взяться? С прошлых времён у нас накопилось такой продукции — я теперь очищаю понемногу. Вот, зато взгляните-ка, какие у нас иконы есть! Настоящие, — красота!
Батюшка водит меня от образа к образу, с любовью всматривается в искусную живопись, в финифтяные оклады, а я не могу оторвать взгляда от огромной — наверное, в три человеческих роста — Старорусской иконы Божией Матери. Именно иконы — не настенной росписи. Потемневшая позолота, скорбный лик, строгий, испытующий взгляд…
— Немцы её хотели с собой увезти, — поясняет батюшка. — Эти края ведь под немцами были… Они как начали отступать, так всё ценное с собой решили прихватить. И икону эту тоже. Что там случилось, толком не известно. Кто говорит: с места её сдвинуть не смогли; кто говорит: уложили в машину, а мотор не заводится… Не знаю, кто прав. Важно одно: хотели украсть, да не смогли, Богородица не пожелала отсюда уходить.
— Немцы сами и открыли храм?