— Никогда не замечал за тобой тягу к сентиментальности... — знакомый голос заставил Чоу открыть глаза. Ему было нехорошо от всего этого, жутко разболелась голова, но призраки являлись без приглашения и уходить не спешили.
— Зачем ты меня терзаешь? — Чоу сохранял самообладание. Видение уже не пугало его. Отец, по-прежнему одетый в старый рыбацкий плащ, стоял на некотором отдалении, рядом с аквариумом. Он никогда не отходил от него далеко.
— Разве я терзаю тебя, сын? Просто меня удивила твоя реакция. Это просто бумага...
— Сейчас её уже не делают, — Чоу закрыл глаза, снова откинулся на спинку кресла, изо всех сил старался сосредоточиться на листе, исписанном химическими формулами.
— Я волнуюсь за тебя, — отец сделал робкие шаги в сторону сына, в его голосе звучала искренняя озабоченность. Сун не услышал треск осколков, лишь голос Лина стал громче. — Ты плохо выглядишь, тебе надо поесть...
Чоу хрипло рассмеялся, смял листок, вытер им пот, яростно откинул в сторону.
— Плохо выгляжу? Да я умираю, черт тебя дери, а ты лишь плод моего воображения! — он повысил голос на последних словах, но осёкся: надо было беречь силы.
— Не стоит так говорить со мной, я не желаю тебе зла. И разве этому я тебя учил? — Лин болезненно воспринял реакцию сына, смотрел на него с грустью и состраданием, он хотел помочь, но что мог призрак, если на свету он даже не отбрасывал тени.
— Ну конечно... — пробубнил себе под нос Сун. Он замолчал, вспоминая один из их совместных выходов в море. Чоу отдал бы что угодно, лишь бы снова оказаться в том времени, почувствовать порывы ветра и теплоту солнца наяву, а не мутными воспоминаниями. Он обреченно выдохнул — Всё это в прошлом...
Лихорадка сломала его жизнь, переломила детство. После Большого Исхода родителями Суна стали учителя и наставники, а домом Акватика. Он смотрел на погибшего отца, как на символ счастливой, но безвозвратно утраченной жизни.
— Возможно, сын, прошлое и покидает нас, но оно навсегда остаётся в нашем сердце... — Лин терзал Чоу въедливым взглядом. В безвыходном положении Суна не прельщали философские речи, он закрыл глаза. В мозгу проносились картинки прожитой жизни, трудности и испытания, через которые Суну пришлось пройти. Он пытался найти в этой пестрой ленте что-то светлое, какие-то счастливые моменты, но как ни старался, все его осознанные воспоминания начинались и заканчивались в узких коридорах лабораторий и бесконечных экспериментов.
— И что с того? — безвольно ответил он, грустно улыбнувшись. — Мои часы сочтены. Может, прошлое и оставило во мне след, но он продлится еще недолго.
— Тебе надо найти еду, — призрак настаивал на своём, и Чоу уже не находил сил сопротивляться. Тяжело вздохнул, окинул помещение лаборатории безразличным взглядом. Не за что зацепиться. Начать есть акул? Мертвое тело Астрагона не вызывало большого аппетита, а убивать еще живых хищников не имело смысла. Ему просто не на чем приготовить их мясо, а есть его сырым практически невозможно. Быть может, еще через несколько суток Сун и отважился бы на этот шаг, но к этому времени навряд ли будет в сознании. Чоу остановил взгляд на разбросанной бумаге. Если бы организм усваивал дерево, в этом был смысл, а так Чоу рисковал получить заворот кишок и умереть в еще больших муках. Сун поник, поднял взгляд на подошедшего отца. Тот смотрел ему куда-то за спину.
— А эта штука работает? Там же должен был остаться сахар... — призрак кивнул на кофе-машину в углу, за портативной лабораторной ретортой. Чоу кинул на неё прояснившийся взгляд. А ведь он прав! Последние сутки Сун использовал её, потребляя воду, но только сейчас осознал, что помимо воды и порошка для кофе в аппарате должен остаться сахар.
— Ты прав, мой сын! — Лин довольно улыбнулся. — Это спасёт тебя!
— Спасёт? — Сун напрягся, не понимал, о чём говорит отец и что имеет в виду. Он посмотрел на свои руки. Порез на правой ладони саднил, изредка пуская струйки крови. — Но разве я не заражен лихорадкой?