— Доброе утро, дядя Виктор! — Эмили приоткрыла дверь спальни, выглянула заспанной мордашкой, беспечно улыбалась.
— Доброе утро, Эмми! — Разин улыбнулся в ответ. Лишь его глаза оставались неизменно серьезны. — Ты вовремя, завтрак почти готов!
— Это хорошо, — она вышла на кухню, добралась до стола, уселась на стул. Положила видеофон рядом. Виктор покосился на коммутатор, но промолчал и подал девочке печенье. Весь вечер вчерашнего дня Эмили ждала звонка от матери, а ночью несколько раз тайком набирала её номер.
— Что интересного по телевизору?
— Ничего... — устало протянула Эмили. — Мультики уже надоели, да и солнце там не настоящее!
— Ты хочешь настоящего солнца? — мечтательно улыбнулся Виктор. Когда-то разговоры о поверхности имели романтическое, почти сакральное значение, теперь их старались избегать или говорили о возвращении к солнцу вскользь, словно намерение отправиться в другой город. За двадцать пять лет изгнания даже самые стойкие умы начинали сдавать свои позиции. Конечно, никто не хотел мириться с происходящим, но в яростных лозунгах префектов и сената, призывающих бросить все силы на поиск лекарства, всё чаще звучали неопределенность и потерянность. Человек привыкал ко всему, к любым неудобствам, и спустя время уже не замечал этого. Наверное, в Акватике происходило что-то подобное. Люди стойко переносили неудачные попытки в разработке антидота, но с каждым провалом надежда неизбежно начинает затухать. Асцион, которому пророчили найти долгожданную вакцину и спасение для всего человечества, стал самой больной пощёчиной от судьбы. Этот удар вынесли не все. Общество раскололось, появились Праволишенные, а Акватика, по сути, потеряла три своих города. Теперь никто не знал, что будет дальше. Люди жили и работали скорее по инерции, нежели оставаясь верными былым идеалам.
— Почему они не показывают фильмы? — Разин отвлекся на голос Эмили, выключил закипевший чайник, разлил кипяток по кружкам.
— Да, раньше их было больше и показывали очень часто! — Виктор неуклюже улыбнулся. — В том был смысл.
— А сейчас? — охотно подхватила девочка, почувствовав, что Разин будет с ней откровенен. — Почему нет смысла?
Виктор замолчал, не знал, как сказать ребенку, что мир, который она знала, медленно выдыхается и сходит с ума. Тем, кто родился в Акватике и никогда не видел солнечный свет, не нужно было привыкать к суровым реалиям новой жизни. Они принимали её такой, какая она есть, не имея возможности сравнивать с чем-то другим. Но тем, кто еще помнил, каково жить на поверхности, воспоминания эти не приносили ничего, кроме боли. Фильмы перестали показывать чуть меньше десяти лет назад, когда начало расти число самоубийств. В Акватике старались не афишировать статистику на этот счёт, но Виктор знал: приходящее им на смену поколение будет относиться к идее возвращения на поверхность без трепета. Это, конечно, спасёт многим из них рассудок, но поможет ли найти вакцину? Никто не знал, к чему всё это приведёт. Рождённым в Акватике старались привить "правильные" идеи насильно, так, как когда-то делали с детьми, которыми заселяли полупустые города. Виктор был в их числе, и сейчас он охотно бы назвал это неуместным социальным экспериментом.
— Фильмы перестали показывать потому, что так решил наш сенат, — Разин не стал испытывать судьбу, посчитал, что Эмили еще рано знать правду.
— Странно, — она надула губки, задумчиво ела любимые печенья и царапала ногтем корпус своего видеофона. В голову Виктора пришла забавная мысль: он представил, насколько бы ей понравилась еда из его детства, что готовилась на поверхности много лет назад. Вот только каким был её вкус? Разин напрягся, чтобы ощутить его на языке, но не смог пробудить воспоминания.
— Мама рассказывала, что на Асционе у нас было много вещей с поверхности, игрушки, фотографии. Там всё это до сих пор лежит! — Эмили грустно вздохнула. — А я не помню ничего из этого. Мама говорит, что я тогда была совсем маленькой. Вот было бы здорово там оказаться сейчас, да?
Размечтавшись, она улыбалась во весь рот.
— М-да уж... — тихо ответил Виктор и отпил чай; он не думал, что это хорошая тема для обсуждения. За пять лет опустошения невозможно было представить, во что превратился Асцион. Не зря в Акватике, на официальном уровне, его называли братской могилой.