Даже плохо соображая после почти бессонной ночи, я поняла, что это Желанна – мать Ярсона. Я еще никогда не видела ее, лишь знала, что она живет не здесь, а высоко в горах, в замке Гремящих ручьев, и что для князя Мироша уже давно нет никого дороже ее.
У нее были такие же косы до колен, какие обычно носила и я – тяжеленные, каждая сплетенная из четырех потоков, с уложенными в пряди нитями сверкающих камней. Как и я светлокожая, с глазами цвета весенней травы, она носила платье из наших земель. Не смотря на замужество, она не стала перенимать одежду княжеского дома, оставив привычные для себя оттенки и южный покрой, и кисти рук ее были искусно расписаны темно-золотыми цветами.
На этом наше сходство заканчивалось. Она отличалась здесь от всех - как редкостный, изысканный цветок, и ее несхожесть лишь подчеркивала ее достоинства.
Я же смотрелась здесь, как пятно от варенья на белой скатерти. Неуместно. И именно это я читала в глазах княжеских людей.
Неумытая и всклокоченная. С нетерпеливо заправленным за пояс краем мешавших мне юбок. С боевым мечом князя в руках, на следующего утро после того, как Ярсона попытались убить.
Один из них, повинуясь короткому приказу князя Мироша, помог мне спуститься со стула. И я подошла к постели Ярсона, осторожно прижимая к себе меч.
- Если ты смогла договориться с его мечом, ты знаешь, что делать дальше, девочка. - у нее почти стерся южный акцент, но от красоты ее голоса можно было сойти с ума.
- Эльс... Эллиэйс, ведь так твое имя, правда? - она оправила мои рассыпавшиеся волосы, и мягко тронула за подбородок, разглядывая меня. От этой скользящей ласки по моей коже, словно затрепетали ликующие бабочки. - Подожди пока я осмотрю его, и сможешь продолжить.
***
Она отослала всех, кроме лекаря.
Проснувшаяся Селин не решилась спросить у нее позволения остаться, и оглядываясь на меня, вышла за князем и его людьми. Во всем облике матери Ярсона была удивительная нежность, приручавшая все пространство вокруг нее, и при этом - спокойная непреклонность, подчинявшая прочно все ее воле.
Князь Мирош, привыкший, что его приказания большинство его двора считывают еще по взгляду, до того, как он их произносит, походил возле этой женщины на огромного прирученного льва. Грозного и матерого, способного вмиг перекусить человека пополам. Но усмиренного ее шелковым голосом, урчащего, прячущего счастливые глаза под косматой нависающей гривой, прижимая их к по-кошачьи расслабленным лапам.
Утро за окном проснулось, и заливало молочным светом покои Ярсона. Воздух здесь оставался тяжелым, с едким запахом лекарских снадобий. В наших краях мы с самого утра впускали в окна свежий ветер, будивший всех в доме криками чаек, запахами океана и сладких чайных роз.
Здесь же морозный воздух, не смотря на всю свою свежесть, стал бы жестоким и разрушающим, хоть мне и хотелось стереть им тревожный и страшный налет этой ночи.
***
Откинув покрывало, Желанна умело осматривала тело Ярсона. Он находился в полусне, в который еще вчера погрузил его лекарь, - чтобы он мог не тратить силы, так нужные для жизни, на проживание боли от ран. Ее руки были невероятно чуткими - я видела, как она сразу находила, где нужно сменить повязку, где прижечь отток силы, где вскрыть бугор на его поле, грозящий воспалением ран. Энергия, которая текла из-под ее ладоней, походила на медовое молоко, баюкающее большое, израненное тело сына, как будто он снова был ее ласковым малышом.
У меня было ощущение, что она и так уже детально знает что с ним, и сейчас лишь подкрепляет свое знание живыми прикосновениями.
Подняв на меня глаза, она позволила мне считать знаки галереи искусниц, вписанные в ее кожу на предплечьях. Точно такие же были и у меня.
Она была старше меня лет на 20, в мои 17 лет эта разница в возрасте казалась мне несколькими жизнями. Но в ее присутствии меня охватывало какое-то детское неописуемое восхищение, - я чувствовала, что отдала бы практически все, - только бы чтобы когда-нибудь стать такой, как она.
Когда лекарь, посовещавшись с ней, и успокоенный ее присутствием, вышел из покоев Ярсона, она присела на постель сына. Осторожно погладила его по сохранившейся целой половине лица.
***
Я подошла, держа меч Ярсона в руках.
Он был слишком чужеродным для женского тела.
В уверенных руках своего почти двухметрового хозяина он жил полной жизнью, превращаясь в живую и гармоничную часть его тела. Я видела на турнире, насколько могучим и слаженным было их общее дыхание, их жизнь.
Со мной же - меч был громоздким чудовищем, - слишком тяжелый и длинный, с опасной, хоть и терпеливо ожидающей своего предназначения силой внутри.