Видер встал и включил свет. Я болезненно сощурился. Он подошел к окну и задернул штору.
– На улице настоящая пурга поднялась. Скоро полночь. Может быть, останетесь переночевать?
– Нет, Лора будет волноваться, – ответил я.
– Позвоните ей… – Видер кивнул на телефон. – Она поймет.
– Нет, спасибо, я доберусь.
– Я вызову такси, оплачу вам поездку. В конце концов, это я вас допоздна продержал.
– С вами интересно разговаривать, – сказал я.
– Я вас уже предупреждал, не надо врать, – вздохнул он и вышел в прихожую к телефону.
На самом деле я не солгал. В ту пору профессор Видер был для меня одним из немногих по-настоящему интересных людей – не только из-за своей славы и репутации, но и потому, что он, несомненно, обладал личной притягательностью. Однако же создавалось впечатление, что он заперт в стеклянной клетке и не в состоянии признать, что его окружают не куклы, вовлеченные в замысловатые психологические игры, а живые люди.
Я подошел к окну. В свете балконного фонаря снег казался сонмом призраков, круживших в ночи. Внезапно шагах в десяти от окна я заметил чью-то фигуру. Неизвестный метнулся влево и скрылся в заснеженных кустах магнолий. Я был почти уверен, что мне не привиделось, несмотря на снег и темноту, но Видеру об этом говорить не стал – он и без того был встревожен.
Такси пришлось ждать долго, и до дому я добирался целый час. Таксист высадил меня у памятника Битве за Принстон, и оттуда я побрел по глубоким, до колена, сугробам, а холодный ветер хлестал щеки.
Двадцать минут спустя я, завернувшись в плед, сидел с чашкой горячего чая на диване рядом с Лорой.
– Три часа назад приходил Тимоти, – внезапно сказала она (его, как и меня, она называла только полным именем – не Тим или Тимми, а Тимоти). – По-моему, он снова решил меня преследовать. Даже не знаю, что делать…
– Я с ним поговорю, хочешь? Или давай в полицию сообщим?
– А смысл? – вздохнула она, не уточняя, к которому из моих предложений относится ее вопрос. – Жаль, что тебя дома не было, вдвоем мы бы с ним быстро разобрались.
– Видер пригласил меня на ужин.
– А ты не мог отказаться? И о чем вы с ним говорили?
– Ну, о памяти, о воспоминаниях, что-то в этом роде. Слушай, а скажи-ка, чего ты на него так сердишься? Ты же сама меня с ним познакомила, а он мне работу предложил. Все-таки он профессор, знаменитость, вот я из вежливости и согласился остаться на ужин. А еще потому, что ты его очень уважаешь, я же знаю.
Лора сидела на коврике у дивана, скрестив ноги, будто собралась медитировать. На ней была моя футболка с логотипом «Джайентс», и я впервые заметил, как Лора исхудала.
Она извинилась за резкость, а потом сказала, что ее мать, обнаружив опухоль в груди, сходила к врачу и теперь ждет результатов маммограммы. О родных Лора всегда говорила урывками, воспоминаниями не делилась, поэтому я плохо представлял себе их семейные отношения, хотя о своих родителях рассказал ей все. Я хотел провести новогодние каникулы с матерью и братом – наше первое Рождество без отца – и пригласил Лору, но она сказала, что поедет в Эванстон. До начала каникул оставалось несколько дней, и я уже ощущал металлический холод расставания – мы еще никогда не проводили так много времени друг без друга.
На следующий день я сфотографировался для «Сигнатуры» в небольшом фотоателье, через пару часов забрал снимки и послал два в редакцию, а еще два оставил себе: один для Лоры, а один – для мамы. Впрочем, перед отъездом я забыл вытащить их из сумки, поэтому Лоре фотографию так и не подарил. О снимках я вспомнил много позже, уже в Итаке, но они куда-то запропастились.
Журнал вышел в конце января, но к тому времени меня уже преследовали полицейские и репортеры, поэтому я переехал, так и не увидев экземпляры «Сигнатуры», отправленные по моему старому домашнему адресу. Впервые журнал попал мне в руки лишь пятнадцать лет спустя – его подарил мне приятель, который случайно обнаружил экземпляр «Сигнатуры» в букинистическом магазине на Миртл-авеню в Бруклине. С редактором я больше не разговаривал, а в начале 2000-х годов случайно узнал, что он погиб в автокатастрофе на Западном побережье летом 1990-го.