Дочь дяди Коли – Рита.
Из этого периода жизни моих ближайших родственников, описанных мною, казалось бы, логически следует вывод о преступности Советского проекта. Сейчас об этом с избытком нам вещают политические проповедники с экрана телевизора. Два примера:
1. Я за весь период общения со своими родителями ни разу не слышал не только ругательств, но даже критики в адрес власти и Сталина. И дело тут не в страхе. В глубине души они понимали, что случившееся с ними, это одно, а в конечном итоге государство работает на них. По крайней мере, я это чувствовал, когда немного подрос и что-то стал понимать.
2. Из рассказа Азы. 1946-й год. Закончилась война. Дедушка Петя шьёт в нашем доме на швейной машинке. В перерыве размышляет: «На парадном портрете товарища Сталина мундир с накладными карманами, а строчки от швейной машины нет. Как же их пришили?». Нормальная реакция на человека, заставившего тебя столько страдать - это ненависть. И в этом случае не до того, как пришиты карманы. Всё намного сложнее.
Как пример – жизнь моих родителей. Моя мама, выйдя замуж за образованного папу, мечтала дать своим детям полноценное образование. И, несмотря на очень скромную жизнь семьи (прежде всего в материальном плане), мои сёстры и я окончили ВУЗы, занимались творческим трудом, спокойно растили своих детей. Конечно, родители радовались нашим успехам. У папы хороший период жизни был короткий. Сложный предыдущий период жизни и больное сердце сделали своё дело. Он ушёл из жизни 16-го сентября 1961 года. Я в это время учился на втором курсе института. Папа очень радовался этому. И, в отличие от такой же ситуации с моим отцом (когда умер мой дедушка Елисей), мне не пришлось уходить из института. Другое было государство.
О двоюродных братьях и сёстрах родителей я писать не буду. Знаю о них мало. Но письмо двоюродной сестры папы, Ксении Михайловны Мороча, приведу полностью. Письмо пронизано духом послевоенного времени и образно написано. С тётей я познакомился в 1953 году, в возрасте 10 лет. При этом она много времени уделила мне.
15.12.1952года. Машмет.
Дорогие мои Мороча!!! Здравствуйте!!!
Конверт с моим почерком, наверное, сразу подсказал: «Жива и дома». Да! Дорогие мои! Обнимаю, целую вас всех крепко, крепко, рекой льются слёзы радости.
Правда победила. Я на свободе. Пусть это привидение больше не возвращается никогда.
Да, Котя, ты прав. Бог милостив, и если он и наказывает за грехи, то Он же вознаграждает терпением переносить в молитвах жизненные скорби, терпеливо воспринимать горе за горем, удар за ударом, допить чашу горечи до дна! И когда всё это в раскаивании перед совестью одолеешь – настаёт час искупления и прощения грехов, тогда ты спасён.
Блажен, кто верует. Верую и падаю ниц – в исповеди и раскаивании отмаливаю грехи скорбящей Ксении – Бог милостив, Бог простил. И сколько можно ещё прощать??? В следующую мою вину (сохрани и помилуй, конечно) наверно для меня откроются только врата ада.
Ты прав также, Котя, что пишешь, что моя жизнь, именно моя судьба Ксении Мороча протекала в сравнении со всеми двоюродными и троюродными в исключительных жизненных «агониях», «рекордных», «классовых», «смертельных», но…
Пишу, но… ибо всегда на перепутье в ад это, но… вытаскивает меня из «омута», навеянное иудами на меня, расчищает путь, освещает лучом солнца и направляет снова меня по прямой, не извилистой, к цели.
А что, казалось бы, могло быть в этом но? Слепая цыганка – сербиянка мне как-то сказала: «О! Избранница ты Божия! Планета твоя извилистая, умом превзойдённая, душой человечная, даяниями чрезмерно добра, горем и слезой полна вся жизнь твоя. Но терпением и умом превзойдёшь врага своего».
И это сказанное цыганкой стало девизом в моей жизни. Во всех моих несчастиях и бедах, во всех моих муках и страданиях. И в какой бы «западне» я ни очутилась, в борьбе терпеливой я побеждаю. Разве последний факт не «западня», подготовленная иудами. Крепко они меня пришпорили, и клетка уже была готова. Как Тарзан внезапно очутился в ней, так и я чуть-чуть. Но благодаря прозорливому уму, практической предусмотрительности к людям, к жизни – я спасена.
Обвинение мне было предъявлено серьёзное (от трёх до десяти лет). Один год испытаний – следствие, свидетельские показания, проверка показаний, очные ставки, наконец, обвинительное заключение и суд 10.12.1952 года.
Это не суд был, а кинодрамотрагедия в пяти действиях. Дело №147. Вызывались 40 свидетелей, и все они, за исключением трёх человек, говорили в мою пользу, а враги мои иуды позорно сбежали, даже на суд не явились. Так прокурор ещё в начале суда пункт второй обвинения снял, как недоказанный, а ст. 97 переквалифицировал на ст. 99 (халатность).