В возрасте 5 – 6 лет, при хорошей погоде, меня часто отпускали домой одного (по просьбе мамы). В 1946 году мои продуктовые карточки выдавали прямо в садике. Однажды воспитательница завернула их в мой носовой платок красного цвета. Переходя большую насыпь, я стал размахивать платочком, представляя, что это флаг. Домой я пришёл без карточек. Это была по тем временам серьёзная потеря.
Но чаще детей отправляли в садик на рабочем поезде. От нашего посёлка к заводу «Азовсталь» проложили железнодорожную ветку. И по ней ходил рабочий поезд, состоявший из паровоза и нескольких «теплушек». Теплушкой в СССР в годы Великой Отечественной войны назывался товарный вагон с печкой, приспособленный для перевозки людей.
Несколько семей договорились между собой и по очереди отвозили нас в садик. В теплушке я всегда старался стоять у перекладины в проёме вагона. И даже в этом случае нас часто отпускали домой одних. Как-то после садика я шёл к поезду вместе со своей будущей одноклассницей Раей Рыбалко. Ещё было светло, но на небе висела яркая, притягивающая взор луна. Пока мы ехали (три км.), наступили сумерки, а луна как бы осталась на прежнем месте. Детское разгильдяйство сочеталось во мне с любознательностью. А прогулки с Раей по дороге из садика в школе переросли в первую юношескую влюблённость, не имевшую взаимности.
Ещё воспоминания, связанные с садиком. Подойдя однажды после садика на заводскую площадку, я увидел, что рабочие «берут» вагоны штурмом и попасть в них у меня нет никакой возможности. И тут взрослый мужчина, тоже не попавший в вагон, поднял меня и через головы других людей бросил в вагон, где находился его знакомый. Широкой натуры были многие люди, уцелевшие после такой кровопролитной войны.
И второй случай. Зима 1947 года с большими морозами и сугробами. Мама с опозданием забирает меня из садика. И хотя понимает, что поезда уже не будет, принимает решение идти домой по железнодорожному пути. По нему длиннее, но меньше снега и труднее сбиться с пути. Одежду нашу можно назвать зимней только условно. Темнота, метель с ветром и ребёнок, сдерживающий движение. На середине пути мы увидели старика, тоже бредущего в нашем направлении. Так что маме пришлось ещё помогать и старику. Маме в 1947 году было 42 года. Сёстры дома не знали, что делать. На всякий случай держали тазик с холодной водой, зная, что обмороженные конечности лучше согревать постепенно. Обошлось без обморожения.
Рядом с садиком был расположен парк, в который мы строем ходили на прогулки. Как ни странно, но в нём после войны сохранились большие деревья. Росла и разновидность акации с длинными колючками. Бегая, я наступил на такую колючку, которая проткнула обувь и пятку. Колючку вынули, пятку чем-то смазали, но через день она очень распухла. И маме на себе пришлось нести меня в местную поликлинику, где мне сделали маленькую операцию. А вот как мы добрались после операции домой, не помню. Отсутствовали тогда телефоны, такси. Скорая помощь, наверно, была, но вызывали её крайне редко. А мама? «Так своя ноша не тянет». А расстояние до поликлиники – 800 метров по пересечённой местности.
Ш К О Л А
1948 год. Аза учится на первом курсе медицинского института в городе Харькове. Роня заканчивает 10-й класс. Папа работает, но часто болеет. Уже не война, но жизнь очень трудная. После долгого семейного совета Роню тоже отпускают на учёбу в институт. В этом плане мама непоколебима. Роня собирается учиться в Харькове.
Аза и Роня студентки.
Рядом с сестрой удобнее, и родителям спокойнее. Большая часть семейной нагрузки продолжает лежать на маме. А тут ещё шаловливый, но «расприединственный» сынок, не проявляющий сознательности.
Решили попробовать раньше времени отдать меня в школу. В сентябре 1948 года мне исполнилось ровно шесть с половиной лет. Руководство школы дало добро, не став из-за полугода делать проблемы. Родители и учителя единодушно решили, что школьная дисциплина и необходимость учиться хорошо на меня повлияют. Повлияло на принятие решения и уважение к моим родителям, которые воспитали моих сестёр. Аза окончила школу с золотой медалью, а Роня с одной четвёркой. «Спортсменки, комсомолки, общественницы и просто симпатичные девушки», о которых, воспитывая, мне часто напоминали учителя. Тогда я немного злился на эти напоминания, но очень быстро понял, какое это счастье иметь таких близких людей.
Мама долго советовалась с учителями и с дочерьми, в какой из двух первых классов меня записать. Приняли решение записать в класс с более строгой учительницей. Когда я самостоятельно пришёл первого сентября в школу, нас построили по классам. Я увидел, что в классе, в который меня поставили, совершенно незнакомые ребята. А в другом классе ребята с соседних улиц, с которыми я был знаком. Пока шла торжественная линейка, я тихо перешёл к своим ребятам. Обнаружилось моё самовольство при перекличке в классе. Никто не стал меня отправлять в другой класс. После торжественного первого школьного дня учителя решили этот вопрос между собой и моей мамой. Меня оставили в классе, который выбрал я.